Кораблики, или «Помоги мне в пути»

– Я знаю, я догадался, кто вы. Отец Венедикт мне вчера говорил о вас...

Петька виновато крутнул головой, потом спросил примирительно:

– Значит, вы знаете, что вон тот кораблик у иконы – наш?

– Знаю, конечно... Он-то всегда останется здесь... А эти пусть плывут, ищут свою дорогу. Помоги, мальчик, отпускать их в путь.

И Петька стал помогать священнику отправлять суденышки. Я тоже.

Когда полки опустели, мы попрощались со священником (звали его отец Федор) и ушли из церкви.

Петька тихо, но настойчиво потребовал:

– Теперь пойдем туда. Нынче-то уж можно там оставить бумажный кораблик.

И мы опять поехали на кладбище. Постояли у заросшего холмика с серым гранитом и оставили в траве белый кораблик, сделанный из листа моего блокнота.

Петька вдруг сказал:

– Все же это хорошо, когда человек остался на земле. И живой, и... после... А у Рухадзе и Дона нету никакой могилы. Никакого следа...

И сразу память о погибшей "Игле" и о погибшем нашем деле придвинулась плотно, холодно, неумолимо. Петька, по-моему, испугался даже, видя, как я закаменел. Притих рядом. Я сказал через силу, но упрямо:

– Ты не прав. След остался. В делах и в памяти. И... не все еще ясно...

В нагрудном кармане у меня затрепетала плашка радиофона. Я вытащил его.

– Питвик, утро доброе тебе и Петушку! Это отец Венедикт. Чую, что вы неподалеку. Зашли бы, а? Сивка-Бурка тут уже соскучился, бьет копытом.

– Конечно! Мы и так собирались...

Сивка обрадованно затанцевал вокруг Петьки:

– А где Кыс?

– Остался дома. Спит.

– Не отошел еще от вчерашнего обжорства, – объяснил я.

Петька покосился недовольно. Не любил, когда обижали ненаглядного Кыса даже словом. Даже шутя.

– Сивка-Бурка, конь-огонь, иди-ка приготовь чай гостям, – велел отец Венедикт.

И Сивка ускакал, полоща клетчатыми штанами.

Отец Венедикт, глядя ему вслед, сказал:

– Упрашивает меня взять к нам одного мальчика. Какого-то Зайчонка. Я не знаю, как быть. С одним-то не ведаю, как управлюсь. Он вот с каждым часом все резвее, все смелее...

– Не бойтесь, отец Венедикт, – серьезно отозвался Петька. – Сивка хороший. И Зайчонок тоже. Им вдвоем лучше будет.

– Так-то оно так...

– А один, без ребят, Сивка не сможет, не привык он. Будет убегать на Пристаня?.

Он это с какой-то сумрачностью сказал. И впервые после нашей встречи я глянул на Петьку с тревогой.

Отец Венедикт – большой, лохматый – встал у окна, запустил пальцы в свою "леонардовскую" бороду.

– Сомнение у меня. Прав ли я, что притянул Сивку-Бурку к себе? А теперь и Зайчонка этого судьба посылает... Что я им в жизни дам? Да и долго ли протяну?

– Теперь поздно сомневаться, – довольно безжалостно сообщил Петька. – Сивка от вас не отлипнет. А от него – Гошка Заяц.

– Может, на "Розалине"-то лучше бы им было? И потом...

Но это он уже явно не всерьез. Со скрытой усмешкой даже. Для того, чтобы мы его поскорее переубедили.

Я сказал:

– Отец Венедикт, вы верите в этот проект? По-моему, авантюра какая-то. Таскать по океанам двенадцать тысяч детишек и готовить в это время для них райские кущи на берегу... Ну, плавание – это ладно. Это, может быть, исполнят. А где ваша Республика возьмет столько средств для детских городков, откуда наберется столько приемных родителей? Это в условиях растущей семейной жестокости, о которой трубят газеты! От родных-то отцов-матерей дети бегут, а тут...

– Я и сам о том же размышляю, когда слушаю передачи о "Розалине". Много розовых слюней вокруг этого дела напустили. И как-то неожиданно всплыл этот проект. Откуда, почему? Однако нельзя не согласиться, что замысел добрый...

– Кто за это взялся-то?

– Специальная комиссия по детским вопросам при самом премьере. Называется "Радужный мост".

– Не ЧПИД?

– Упаси Господи! Всех деятелей ЧПИДа прогнали с "Розалины", там сейчас возятся с детишками добровольцы, молодежь из учительских лицеев... Оно, конечно, трудно верится, что за полгода подготовят для ребят иную жизнь, да всегда хочется уповать на лучшее... А хуже все равно уже не будет. Некуда...

– Есть куда, – набычился Петька. – После счастливого путешествия загонят опять всех в тюрьму...

Отец Венедикт ответил с недовольной ноткой:

– Не гневи Бога, чадо, надейся на хорошее. Детишки эти хлебнули столько, что заслужили счастливую судьбу... К тому же и международные фонды принимают участие...

Потом пили мы чай с вкусными сухарями и земляничной пастилой. И смотрели стереоэкран. Шел смешной фильм про пиратов, которые готовили хорошим людям разные ловушки и сами в них попадались. Решили взорвать парусник своих противников, но перепутали сундуки: вместо взрывчатки сунули в чужой трюм ящик с сокровищами, адскую же машину оставили у себя. И рвануло так, что от экрана донесся настоящий жар и запах гари. Неудачливых флибустьеров унесло взрывом на необитаемый остров. Там они, ободранные, перепуганные, и остались до начала новой серии.

Сивка и Петька хохотали. Сивка – от души, Петька, по-моему, за компанию. Глаза у него не очень-то смеялись.

А когда мы шли от дома отца Венедикта, Петька стал совсем грустно-задумчивый.

– Петух! Давай договоримся: не будем сегодня думать ни о чем печальном. Ну разве не заслужили мы хоть день жизни без всяких тревог?

– Ага... не будем о печальном. Только... – Он быстро и просительно глянул на меня искоса.

– Что?

– Давай об этом еще немного. Чтобы уж закончить... Пять минут...

– Ну давай, – вздохнул я. И выжидательно замолчал.

Мы вышли с кладбища и шагали вдоль решетки. Было очень тепло, началось второе цветение одуванчиков, они солнечно желтели у изгороди.

– Пит... А не могло случиться, что "Игла" взорвалась не сама?

– То есть?..

– Ну... кто-то нарочно... подстроил...

– Зачем?! И кто?!

– А если Полоз?

Я даже разозлился:

– Знаешь что, дорогой? Извини, но тебя надо показать врачу. Чтобы избавить от дурацких пустых страхов!

Иногда такая вот сердитая прямота встряхивает лучше лекарства.

Но Петька никак не встряхнулся. Сказал подавленно и упрямо:

– Он, по-моему, все может...