Круг

Все это не помешало директору тюрьмы более чем сдержанно отнестись к визитерам: глаза у майора-сыскаря покраснели от усталости, лицо и руки были в синяках и царапинах, голова перевязана, а молодой лейтенант вырядился в пижонскую серебристую куртку. Директор собрался закрыть дверь, но Сервас остановил его:

— Мы кое-кого ждем.

— Мне сообщили, что посетителей будет двое.

— Двое, трое… какая разница?

— Слушайте, время за полночь. Это займет много времени? Мне бы хотелось…

— Вот она.

На залитую дождем стоянку заехала машина жандармерии, из нее вылезла женщина в кожаной куртке, брюках и мотоциклетном шлеме с нелепой, крест-накрест, повязкой на лице, закрывающей нос и щеки, и левой рукой на перевязи. Она втянула голову в плечи и в несколько шагов преодолела расстояние до дверей. Циглер целый час отвечала на вопросы заместителя генерального прокурора Оша и нескольких офицеров из розыскного отдела жандармерии, после чего сразу позвонила Мартену и коротко рассказала о том, что с ней случилось, в очередной раз умолчав о «посещении» его компьютера.

— Как ты все это раскопала? — Сервас был озадачен.

Ирен показалось, что он не удивился, услышав, что Марианна за ним шпионила, но она кожей почувствовала всю безграничность его печали. Мартен предложил Циглер присоединиться к ним для допроса в тюрьме; она спросила, почему он не в больнице, но ответа не дождалась.

— Она с нами, — сказал сыщик, — можем идти.

«Что это за цирковое представление?» — думал директор, глядя на покалеченную блондинку, но приказ пришел с самого верха: «Сделайте все, о чем они попросят, вам ясно?» Он пожал плечами, приказал охранникам пропустить посетителей, не обращая внимания на сработавшую рамку безопасности, и сам повел их по тюремным коридорам.

— Входите. Парень вас ждет, — сообщил директор и поспешил ретироваться: то, что будет происходить в комнате для допросов, не его проблема.

— Добрый вечер, Юго, — сказал Сервас, обращаясь к сидевшему за столом молодому человеку.

Тот поднял голову, увидел лицо Циглер, и в его голубых глазах промелькнуло удивление.

— Что происходит? Меня вытащили из постели…

Мартен сделал над собой усилие, чтобы скрыть гнев, и они устроились напротив младшего Бохановски. У них не было юридических оснований допрашивать человека, с которого сняли все обвинения в убийстве, но они могли побеседовать с ним о деле Элвиса, на это Сарте согласился.

— Давид мертв, — негромким голосом сообщил Сервас, и лицо Юго исказила гримаса боли.

— Как это случилось?

— Он покончил с собой. Выехал на автостраде на встречную полосу, столкнулся с грузовиком и погиб на месте.

Майор не спускал глаз с Юго. Тот был искренне опечален и кусал губы, чтобы не заплакать.

— Ты знал про его склонность к самоубийству?

Юго кивнул.

— Да.

— Давно?

Юноша пожал плечами, как будто хотел сказать: «Какая теперь разница?»

— Давид всегда был депрессивным, — произнес он бесцветным механическим голосом. — Даже в детстве… Он вообще был… странный… Юмор висельника и вечно печальная улыбка Пьеро. Давид уже в двенадцать лет так улыбался.

Бохановски замолчал, и сыщику на мгновение показалось, что он даже дышать перестал.

— Он иногда реагировал совершенно непредсказуемо, — очнувшись, продолжил Юго. — Мог за секунду перейти от радости к отчаянию. Однажды швырнул здоровенный камень парню в голову только за то, что тот не согласился с его мнением. Когда Давид впадал в такое состояние, ребята отстранялись — все, кроме меня. Мать годами таскала его по мозгоправам, пока он не стал взрослым и не послал ее. Во всем виноват этот ублюдок, отец Давида. Ну, и сволочной братец тоже поучаствовал. Они изуродовали его психику… Их нужно привлечь за моральные истязания… Как-то раз Давид — ему было четырнадцать — привел домой девочку, очень милую. Брат так унижал его и был так груб с ней, что она после этого даже разговаривать с Давидом не хотела. А отец часто повторял матери Давида, что у них не два сына, а «парень и девка». Он запрещал Давиду не только читать, но и держать в комнате книги, говорил, что чтение якобы лишает человека мужественности. Хвастался, что добился успеха, не прочтя за всю жизнь ни одной книги, даже в школе.

— Как же Давид оказался в Марсаке?

— Отца и брата перестала интересовать его судьба, они его списали. Думаю, это ранило Давида даже сильнее, чем их жестокость. Мать потратила последние собственные средства на его учебу. Она всегда защищала Давида, но была слабой женщиной, и ее они тоже мучили…

— Он когда-нибудь пытался свести счеты с жизнью?

— Не раз… Однажды вспорол себе живот ножом. Как самурай… После истории с девочкой…

Сервас вспомнил прикосновение к шраму, и у него перехватило горло. Юго не сводил глаз с полицейских.

— Вы разбудили меня среди ночи и явились в полном составе, чтобы сообщить о смерти Давида?

— Не совсем.

— Но меня завтра утром освободят, так ведь?

В голосе парня прозвучала тревога. Сыщик промолчал.

— Господи, Давид, мой друг, мой брат… — простонал Юго. — Какая гнусная несправедливость…

— Он сделал это ради тебя…

— О чем вы?

— Я был с ним в машине. Он признался в убийствах Клер Дьемар и Элвиса Эльмаза. Сказал, что Бертрана Кристиаэнса и Иоахима Кампоса тоже убил он…

— Кто они такие?

«Хорошо сыграно, — подумал Сервас. — Заметил ловушку».

— Последние два имени ничего тебе не говорят?

Юго покачал головой.

— А должны?

— Кристиаэнс — командир спасателей, работавших на Неувьельском озере, Кампос — водитель автобуса.

— Да, теперь я вспомнил…

— В ту ночь Клер Дьемар ехала с вами?

За окном прогремел гром. Бохановски посмотрел на Серваса, и сыщик почувствовал, что парень насторожился.

— Да. Считаете, между аварией и ее смертью есть связь? Вы сказали, что Давид взял на себя убийство Клер?

Юго выглядел искренне изумленным, и Сервас снова подумал, что мальчишка — крепкий орешек.

— По вашим словам, Давид на полном ходу врезался в грузовик… Как же вы выжили, если сидели рядом? — На лице Юго отразилось недоверие.

Мартен едва сдерживался, чтобы не вцепиться ему в глотку.

— Все кончено, — спокойно произнесла Циглер, и Юго перевел взгляд на нее.

— Классная была идея с тетрадью. Рискованная, но хитроумная. Сначала запись навела на тебя подозрения, потом она же обелила.

Парень промолчал.

— Полагаю, если бы полицейские не проявили достаточного профессионального интереса и, скажем так, любопытства, ты бы сам — через адвоката — навел их на мысль о проведении графологической экспертизы.

На долю секунды Юго ослабил самоконтроль, сыщики поймали сигнал тревоги в его глазах, но он сразу взял себя в руки.

— Я не понимаю, на что вы намекаете! Фразу в тетради написал не я.

— Конечно, не ты — Давид.

— Значит, это правда? Он ее убил?

— Ах ты гаденыш… — процедила сквозь зубы Циглер.

— Ты попросил Давида сделать эту запись? Или идея была его?

— Что? Я ничего не понимаю!

Где-то совсем близко сверкнула молния. В недрах тюрьмы раздался долгий страдальческий вопль, оборвавшийся на самой высокой ноте. По коридору прошел охранник, и снова наступила тишина. Впрочем, тишина в тюрьме — понятие относительное…

— У Клер было много любовников? — спросил Сервас.

— Ты ревновал? — добавила Циглер.

— Сколько человек вы с дружками убили? — решил уточнить Эсперандье.

— С капитаном пожарной службы вы расправились вчетвером: ты, Давид, Сара и Виржини, — сказал майор.

— А в машине Кампоса свидетель видел двух мужчин. Это были вы с Давидом? — поинтересовалась Ирен.

— Клер Дьемар вы тоже топили вместе? — вступил Венсан. — Камера зафиксировала двух человек, выходящих из паба. Или Давид в этот раз стоял на шухере?

— Я одного не понимаю. Почему ты не скрылся? — спросил Сервас. — Зачем было так рисковать? Вы могли, как и в предыдущих случаях, замаскировать убийство под несчастный случай или имитировать исчезновение, но ты остался сидеть на краю бассейна. Почему?