Седьмой лимузин

Даже Люсинда вздрогнула, услышав это, и Патрон поглядел на них обоих чуть ли не с состраданием.

— Разве вам не понятно? Он старается каждого превратить в своего конфидента. Заставляет каждого почувствовать себя избранным, почувствовать себя единственным. Помните, Элио? Это его первое письмо сюда?

Но Элио, смертельно побледнев, держался сейчас по возможности незаметно и прятался возле дальнего конца шасси. Опасное это занятие — возбуждать подозрения собственного начальника. Поневоле думаешь: что же было известно сотруднику, которому ты вроде бы доверяешь, и как давно он об этом узнал? И когда сейчас Бугатти повернулся к Элио, решив уделить ему все внимание, что-то из глубины души подсказало Гривену: это твой шанс, так не упусти же его. И Гривен не посмел ослушаться.

Шаг за шагом, только поживее. И крепко держись за руку Люсинды. Да, у нее тоже чутье, ей в этом не откажешь. С каждым шагом они оказывались все ближе и ближе к выходу.

Только вперед. Не обращая внимания на крики, куда это вы, да на что это похоже. Еще три шага, теперь два… и вот они уже оказались за дверью и закрыли ее снаружи на засов. У Бугатти наверняка есть ключ и на такой случай, да и поднять тревогу он сможет… и все-таки им удалось беспрепятственно выйти из главных ворот — и даже старый Жак бодро отсалютовал им.

Люсинда сказала что-то резкое насчет Элио и его ответственности за всю эту историю. Как всегда к месту. Главное сейчас не подвернуть ногу. И бегом в замковую гостиницу — к озадаченным и взволнованным Топоркову, Фернану, да и ко всем остальным…

— Мы уезжаем? Что вы хотите этим сказать?

Да, Николай, уезжаем. Причем сию же минуту. Прежде чем Этторе уберет подъемный мостик через ров и организует суд Линча. Топорков и Баберски принялись упаковывать камеры и так и не пригодившуюся пленку (только не здесь), пока Люсинда перетаскивала сверху в холл свой багаж. Фернан, ни о чем не догадываясь, пребывал в полном остолбенении. Звонка от Патрона пока, следовательно, не было.

— Ближайший поезд? Кажется, это местный на Страсбург в полдвенадцатого. Но почему, господин Гривен? Что стряслось?

— Нам надо будет добраться до станции. Не могли бы вы вызвать такси из Молсхейма?

Вспышка неуместного гостеприимства.

— Разумеется, нет! Господин Бугатти будет счастлив доставить вас лично. Или, возможно, Жан.

Фернан потянулся к телефону.

— Нет. Только не это!

Два такси в конце концов появились. Их водители явно робели из-за того, что их вызвали не куда-нибудь, а во владения самого Бугатти.

— Достопримечательности осмотрите в другой раз. — Гривен расплатился с ними вперед, и машины тронулись с места, объехав Тридцать пятую модель, по-прежнему припаркованную у входа в гостиницу.

По дороге Люсинда тесно прижималась к Гривену, глядя в окошко на деревья по обочинам — на деревья, мимо которых они совсем недавно проезжали столь триумфально. Она даже как будто стала меньше ростом — съежилась под гнетом того гигантского и непоправимого, что натворила. В машине царило молчание, невыносимое для Топоркова.

— Ради всего святого, Карл! Что означает вся эта таинственность? Кто-нибудь взял вилку не в ту руку?

— Нет, Николай. Тут дело… личное. Сейчас я не могу ничего объяснить.

Топорков, проявив лояльность, смирился с такой отповедью, разве что, в свою очередь, гаркнул на кого-то из подчиненных, которому вздумалось посетовать на поспешный отъезд. Им пришлось дожидаться поезда на перроне; Гривен трепетал, ожидая, что вот-вот издали заревет «Бугатти» — большой или маленький, новехонький или старый, раскалившийся в горячке преследования. Но этого так и не произошло. Возможно, на взгляд Этторе, их с Люсиндой следовало всего-навсего списать со счета.

Ровно полдвенадцатого — и черный дым уже стелется по железнодорожным путям. В поезде было мало народа, им без труда удалось отыскать свободные купе. Люсинда пожелала ехать в полном одиночестве. Гривен не возражал. Запершись в купе, он все же, снедаемый любопытством, не удержался и поднял шторку на окошке. И проследил за тем, как навсегда исчезает из его жизни указатель «Молсхейм». Здесь я побывал в последний раз, несколько туманно предположил он. И как удивительно, что в небе — отсюда до самых гор — не полыхают пожары, ведь они с Люсиндой, удирая, сожгли за собой все мосты.

Глава тридцать восьмая

«Этторе Бугатти, должен признать, обладал поразительной самодисциплиной. Любой другой на его месте начал бы болтать о нашем с Люсиндой злодеянии направо и налево, нагородил бы неизвестно чего. Но, разумеется, что касается сплетен и пересудов, он мог себе позволить роскошь не торопиться. Заронить в землю семя — и предоставить остальным собирать урожай».

«Лазурный экспресс» неторопливо шел вдоль Лазурного берега — Сен-Тропез, Антибы, Ницца, — и Гривен старался не чувствовать себя леммингом, которого тянет на берег моря. Первое мая. Они с Люсиндой, да и вся съемочная труппа, по-прежнему сверяли свой шаг с поступью Лили — по привычке или от отчаяния, — делая вид, будто ровным счетом ничего не произошло.

Да и что им еще оставалось? Гривен раз за разом задавал этот вопрос, а Люсинда, жалко пожимая плечами, отворачивалась и смотрела в окошко. Ори, Карл, скандаль, поставь мне синяк под глаз, разве я этого не заслуживаю?

Сейчас я не вправе. По крайней мере, сейчас. Да и как уродовать твое прелестное личико. Как мы объясним это окружающим?

Кроме того, человеком, действия которого и впрямь имели решающее значение, оставался Бугатти. Что за скандал он устроит, как далеко решит зайти. И как быть с другим, по-прежнему и неотвратимо ждущим того, что ему обещано? Не сегодня и не через неделю, но в обозримом будущем. Один образ постоянно преследовал сейчас Гривена. Он сидит у лунки на замерзшей реке, с удочкой и с крючком, но без наживки и без добычи. Ах да, мой дорогой, видели бы вы только королевский лимузин, который сорвался у нас с крючка!

Сливки общества следовали на «Лазурном экспрессе» до Монте-Карло. Грейс Мур, Шанель, Сомерсет Моэм и его вечно пьяный компаньон. Гонки, гонки, в поезде не говорили ни о чем, кроме гонок, несколько отвлекаясь разве что на непредсказуемые повороты рулеточного колеса. Стоило Гривену и членам его группы выйти на перрон, как попутчики превратились в совершенно незнакомых людей, а они сами почувствовали себя в полном одиночестве. Но не надолго. По платформе к ним уже спешили Зандер и Хеншель с видом людей, стосковавшихся потому, чтобы им отдавали распоряжения.

— Слава Богу, вы наконец приехали, Карл. И Хеншель вручил ему телеграмму:

— Ноф дал о себе знать сегодня утром, — прокомментировал Зандер. — Все наши предварительные договоренности утратили силу.

Гривен велел всем успокоиться.

— Ну что ж, господа. — Он попытался овладеть собой — справиться с подбородком, плечами, грудью. — Мы с Этторе… поссорились. Или, скорее, он со мною поссорился. И я толком не знаю, из-за чего. Но он художник — а мы, художники, ведем себя непредсказуемо. — Участники группы неуверенно заулыбались, увидев, как Гривен постучал себя по лбу. — Так что, судя по всему, нам с фройляйн Краус придется поискать техническую помощь в плане автомобильного дела где-нибудь в другом месте. И, судя по всему, господин Бугатти самым неизящным образом прервал все отношения с кинокомпанией. Мне жаль, что так произошло, это сулит нам дополнительные сложности. Но, уверяю вас, мы с ними справимся.

На двух конных экипажах они отправились в «Отель де Пари». В канун Гран-при Монте-Карло поездки на конной тяге представляли собой суровую необходимость. Машинам был запрещен въезд на все улицы, пересекающиеся с трассой, что означало остановку автомобильного кровообращения не только в городе и его окрестностях, но и во всем государстве. В государстве размерами не больше берлинского зоопарка, но тем не менее…