Смерть по сценарию

— И девушку тоже не он изнасиловал восемь лет назад?

— Вот этого я не знаю. Может, и он. А может — ты.

— Не я. Мне это ни к чему. У меня нет таких проблем, как у Феди... Кстати, а как же «черные кудрявые волосы и черные глаза»?

— Ты прочитал только конец абзаца. А до этого описывается ночной сторож в здании, где работает врач. Это у него «черные кудрявые волосы»...

— Но ты же говорила про племянницу врача! — Денис в раздражении затушил сигарету, взял мой бокал и допил вино. — Кто же тогда раздел ее и положил на надувной матрас?

— Я все наврала, — мрачно сказала я. — Ничего этого в романе нет.

— Импровизация, значит... Неплохо... Но зачем?

— Я не знала, о чем с тобой говорить... Я была не готова. Если б ты не спросил о расследовании, можно было бы побеседовать на какую-нибудь постороннюю тему, а потом разойтись. И вообще: я собиралась все решить завтра...

— Что решить?

— Ну... Насчет тебя. Встретиться с оперативником, предъявить доказательства...

— Мне сначала предъяви, — грубо сказал Денис.

— Пожалуйста.

Я помедлила. Доказательства мои были действительно хилые — для суда. Для меня лично и для Дениса они вполне годились. Но я надеялась, что Сахаров тоже не сидел все это время без дела, а работал и что-нибудь да нарыл.

— Пожалуйста, — повторила я. — Только давай снова обратимся к Кукушкинсу...

— О-о-о...

— Я понимаю. Но доказательства именно в этом романе — в последнем. Показать? Или на слово поверишь?

— Не поверю. Показывай.

Пришлось опять доставать из сумки папку, а из папки — рукопись и искать сто пятнадцатую страницу. Ту, где рассказывалось о сумасшествии музыканта и страданиях его несчастной супруги.

Пока Денис читал, я за ним наблюдала. Лицо его побледнело, губы сжались до тонкой полоски, глаза потемнели. Еще бы! Чуть перефразировав, добавив немного иронии, Миша по-своему переписал один из недавних рассказов Дениса — тот, который он мне сам дал почитать, когда я пришла к нему и встретила у него Невзорову.

У Дениса та же самая история была написана как трагическая. И конечно, в его рассказе чокнутый музыкант не бегал к крыльцу ровно в девять вечера, чтобы сходить по-большому.

Я так понимаю, со стороны Миши это была шутка. Правда, довольно злая шутка, надо признать.

Денис дочитал, отодвинул рукопись и откинулся на спинку стула. Он все еще был бледен, но в целом отлично держал себя в руках.

— Ты полагаешь, это можно считать доказательством?

— Это можно считать доказательством. Того, как Миша к тебе относился.

— Это Мишины проблемы, не так ли?

— Это ваши общие проблемы. Я в них не хочу вникать... А теперь открой страницу шестьдесят два.

Денис открыл. На этот раз он читал намного дольше. У меня было время вспомнить в подробностях, о чем там шла речь. Молодой художник, друг и ровесник главного героя, изнывает от страшной, на грани безумия, зависти. У него и самого все складывается неплохо, но он испытывает истинные мучения от того, что у друга все же лучше. Казалось бы, талант обоих развит одинаково — в чем же дело? В том, что один собран, трудолюбив и погружен в свое творчество, а второй по натуре социопат да к тому же невероятно ленив.

Не знаю и теперь уже никогда не узнаю, это либо что-то другое имела в виду Вероника, раскрывая все детективы на шестьдесят второй странице. Возможно, просто так совпало, а возможно, она таким образом указывала мне на убийцу?..

Денису я не стала говорить, но в конце романа этот самый молодой художник убивает своего друга — главного героя. Но есть еще врач. Ему предстоит своеобразная дуэль и с ним...

— Все? — спросил Денис.

— Все, — ответила я.

На этот эпизод романа он отреагировал спокойно. Я так и думала.

— Денис, ты ведь уже читал это, верно?

— Где я мог это читать?

— У Миши. Линник рассказывал, что в тот вечер у тебя заболело сердце и ты пошел в комнату полежать на диване. Ты же часто так делаешь? А потом, когда Линник зашел, ты сидел за компьютером и играл в «шарики». Так вот, я думаю, что ты снова влез в Мишины файлы, нашел последний роман и случайно наткнулся на историю о молодом художнике. Вот что толкнуло тебя на убийство. Ты узнал себя. Ты и раньше ненавидел Мишу, только для убийства тебе — человеку умному и творческому — было этого мало. А когда ты прочитал это...

— Вздор...

— ...ты убил его и ушел. Но на лестнице тебя встретила Вероника. Она знала, кто ты такой. Она даже Пульса знала, хотя тот появлялся у Миши гораздо реже, чем ты...

— Хватит!

Я замолчала. Действительно, кажется, хватит. Иначе нервы у него не выдержат и я отправлюсь на тот свет несколько раньше, нежели собираюсь.

— Нет у тебя никаких доказательств, — устало произнес Денис. — И не морочь мне голову...

С минуту длилась — именно длилась — тягостная тишина. Не сразу, но я решилась нарушить ее:

— Знаешь, Денис... Когда-то давно — сейчас мне кажется, что очень давно, — я собиралась стать художником. Как отец. Много рисовала, училась в художественной школе и, говорят, делала успехи. Потом отец погиб, и я все это бросила. Не знаю почему. Ребячество... Но я не об этом хотела сказать. Понимаешь, лет десять подряд я пыталась написать картину «Человек, который не замечает дождя». У меня были сотни набросков к ней — я сожгла их после гибели отца (вроде бы Пете удалось спасти два или три, я никогда его об этом не спрашивала). И мне постоянно казалось, что во мне самой не хватает чего-то важного, чтобы написать такую картину. Думаю, пройдет время, и я вернусь к этому... Представь: идет сильный дождь. Даже ливень. Серое ровное небо. По улице бегут люди, спасаясь от холодных струй, льющихся непонятно откуда — ведь на небе ни тучи, ни облака. А на переднем плане — человек. Ни молодой, ни старый. Просто человек. Вот только так — просто человек, без особых примет. Он идет не спеша. Нет, он не из тех, кому некуда идти, и не из тех, кому наплевать, сухой он или мокрый, и не из тех, у кого случилось большое горе. Этот человек вообще не замечает дождя. Ты чувствуешь, как он далек от этого мира? Он не замечает дождя!

— Ну и что?

— А то... что это ты. Ты тот человек, который не замечает дождя.

— Иными словами — социопат?

— Не совсем. Но можно и так определить.

— Интересно... Вот и Миша про меня то же самое говорил.

— А еще он что говорил?

— Смеялся надо мной, — неохотно ответил Денис. — Называл «mammal» — млекопитающее... Ну да тебе незачем об этом знать...

Он помолчал, потом добавил:

— Как странно...

— Что странно?

— Я думал, ты иначе относишься ко мне. Я думал, может, это и не любовь, но что-то очень близкое...

У меня перехватило дыхание. Да, он был прав. Что-то очень, очень близкое... Я боялась посмотреть на него. Иначе не выдержу этого напряжения, как не выдержу его взгляда, его отстраненной усмешки. У меня было всего несколько секунд, чтобы взять себя в руки. А потом я не выдержу.

Я глубоко вздохнула. Кажется, прошло... Только не надо на него смотреть.

— Я уже простилась с тобой вчера, Денис. И уже оплакала тебя, когда читала последний Мишин роман.

— А надгробную надпись ты мне еще не придумала? Что-нибудь типа: «Здесь лежит Денис Климов — человек, который не замечал дождя». А что? Недурно. Впечатляет.

— Не надо, — попросила я.

Он пожал плечами. Совсем как Миша.

В наступившей вновь тишине я услышала только стук своего сердца, испугалась и лишь в следующий момент поняла, что это тикают часы в комнате. Наш ритм совпадал. Это мне не нравилось.

— На что ты рассчитываешь, Тоня? — очень спокойно спросил Денис. — Неужели ты думаешь, что теперь я выпущу тебя отсюда? Это не в моих интересах. Хотя твои доказательства просто смешны. Ни один следователь не внесет их в дело. А вот моя репутация, безусловно, может пострадать. Ты не умеешь держать язык за зубами. Ты на каждом углу будешь рассказывать, какой я подлец; будешь трясти романом своего Кукушкинса; будешь называть меня убийцей. Я не могу этого допустить. Ты понимаешь?