Отражение удара

— А? — встрепенулся Сергей Дмитриевич. — Меня? О чем?

— Ну, вы же, наверное, в районе одиннадцати часов были дома?

— Нет, — не подумав, ляпнул он, но тут же поправился. — То есть, да, конечно. Просто в районе одиннадцати… точнее, даже в начале двенадцатого я выносил мусор, и вот…

Он оборвал фразу, не закончив, и тут же испугался, что сейчас спросят, что, собственно, должно означать это его «вот», но спросили о другом.

— А вы, случайно, не встретили вашего соседа? Если с презентации он поехал прямо домой, то вы вполне могли столкнуться на лестнице.

— Нет, — сказал он, поймал удивленный взгляд жены и понял, что загнал себя в волчью яму собственной глупой болтовней.

— А машина Забродова стояла во дворе? У него старый «лендровер»…

— Знаю. Нет, не стояла.

Теперь Сергей Дмитриевич попер напролом. Он шел ва-банк, зная, что терять уже нечего, и никакая ложь не изменит того факта, что жена все поняла. Одно коротенькое «нет» решило дело, и теперь он мог спокойно громоздить вранье на вранье — жене и так все было ясно, и все теперь зависело только от нее.

— Я вам даже больше скажу, — продолжал он, закусив удила. — Я только что вспомнил. Где-то около часа ночи я вышел на кухню покурить. Окно у нас тут, как видите, во двор… Так вот, «лендровера» на стоянке не было. Я еще, помнится, удивился: где это нашего соседа носит?

Майор значительно посмотрел на Аллу Петровну.

— Вот видите.

— Да, — тихо сказала она, глядя в пол, — вижу.

— Тогда подпишите протокол, — оживился Гранкин, — и я, пожалуй, пойду. Что-то я у вас засиделся.

— А чай? — очень натурально удивился Шинкарев.

— Да какой уж теперь чай… Забродова вашего, между прочим, до сих пор дома нет. Боюсь, подался в бега. Надо искать.

— Удачи вам, — все так же тихо сказала Алла Петровна.

До самого вечера они не сказали друг другу ни слова. Алла Петровна закрылась в спальне, а Шинкарев весь день бродил, как неприкаянный, между гостиной и кухней, куря сигарету за сигаретой и мучительно пытаясь понять, как ему быть и что делать дальше. Несколько раз он подходил к дверям спальни, а один раз даже взялся за ручку, но открыть так и не отважился.

Он чувствовал, что гибнет, но страшнее этого было ощущение, что он теряет жену. Только теперь он понял, как много значила в его жизни Алла Петровна и насколько важной была для него их близость. Неважно, каким словом это называть: любовь, привычка, совпадение взглядов… Единственно важным казалось то, что за все эти годы они ни разу не предали друг друга, и даже тетерь, когда то, что с ним творилось, стало для Аллы Петровны очевидным, она не выдала мужа.

А теперь, за этой закрытой, даже не запертой дверью она уходила от него, отдаляясь с каждой секундой.

Она все поняла, в этом не было сомнений. У нее был цепкий, быстрый ум, и то, что она ничего не сказала майору, было, конечно же, сознательно принятым решением. Она поняла все в то же мгновение, как он солгал, взвесила все плюсы и минусы, в доли секунды приняла решение и поддержала его ложь, не выдав себя ни взглядом, ни дрожанием ресниц…

Она была прекрасной женщиной, и рядом с ней Сергей Дмитриевич вдруг почувствовал себя маленьким, ничтожным и очень грязным. Все его переживания, все попытки как-то исправить положение и даже связаться со своим двойником рядом с ее молчанием выглядели копошением опарышей в выгребной яме. Она стремительно уходила от него, потому что кто же станет жить под одной крышей с маленьким, ничтожным и вдобавок кровожадным чудовищем?

Он метался по квартире, как раненый тигр, перебирая в уме слова, выдумывая одну ложь за другой и немедленно отбрасывая их — все, что он мог придумать, никуда не годилось. Жена видела его насквозь, и обмануть ее было делом немыслимым. Это тебе не майор Гранкин… Убить ее? Шинкарев горько улыбнулся. Все его существо восставало против этой сумасшедшей идеи.

Только в состоянии полного умоисступления он мог хотя бы мысленно совместить эти слова в одно безумное, совершенно лишенное смысла словосочетание: убить жену. Жену. Живую, теплую, с сильными красивыми руками и карими глазами, которые все понимают. Взять в руки топор и ударить — по живому, по теплому, родному… И потом, что это даст? Так он только выдаст себя, и больше ничего.

Убить себя? Нет, страшно, все равно ничего не выйдет. Что же делать?

К вечеру Алла Петровна вышла из спальни. Бледно улыбнулась, отводя покрасневшие глаза, поправила перед зеркалом в прихожей прическу и буднично сказала:

— Пойдем пить чай.

Они пили чай, сидя перед телевизором, и молчали.

Он радовался тому, что она рядом, и мучился от того, что это ненадолго. Допив чай, она унесла посуду на кухню, вернулась, выключила телевизор и сказала:

— Давай ложиться.

Он лег и вытянулся во всю длину, отстранившись от нее настолько, насколько позволяло общее одеяло, и ощущая себя окаменевшим бревном, миллион лет пролежавшим в песке. Вдруг она зашевелилась, прижалась всем своим упругим, горячим телом к его каменному боку и тихо прошептала в самое ухо, щекоча его рассыпавшимися волосами:

— Давай…

— Что? — не поверил он. — Как… А как же, ведь у тебя… Ты говорила, что началось…

— Не болтай, — шепнула она. — Началось и кончилось. У женщин так бывает, особенно у таких старух, как я. Давай, дурачок, я соскучилась.

Мозг Сергея Дмитриевича бунтовал, полагая такую идею противоестественной, но организм гнул свое, и он медленно, робко обнял жену непослушными руками. Она выгнулась, поворачиваясь так, чтобы ему было удобно, и он махнул на все рукой, медленно погружаясь в ее тепло.

Потом, уже засыпая, он услышал ее голос:

— Я тебя никому не отдам. Слышишь?

— Слышу, — пробормотал он сквозь сон. — Что ты говоришь?

— Муж и жена — одна сатана, — сказала она с хриплым грудным смешком. Сережа, — позвала она вдруг, — Сережа, погоди, не спи.

— Ммм? — промычал Сергей Дмитриевич, понимая, что надо бы проснуться, но не в состоянии разлепить веки.

— Сережа, ты выбросил второй чулок?

Шинкарев разом пришел в себя и сильно вздрогнул.

— Н-нет… Не успел…

Врать было бесполезно, да он и не хотел больше врать — по крайней мере, ей. Муж и жена — одна сатана, и она с блеском это доказала.

— Отдай мне, — попросила она. — Прямо с утра отдай.

— Зачем? Сам выброшу.

— Не надо выбрасывать. Я хочу его надеть.

— На голову? — спросил он и понял, что сморозил глупость даже раньше, чем она рассмеялась.

— Вот чудак… Что за странная мысль? На ногу. Мне кажется, что в одном чулке будет даже пикантнее.

Это был удар ниже пояса. Отброшенное одеяло полетело в сторону, и он набросился на нее так, как не набрасывался даже в первый год семейной жизни. Это длилось гораздо дольше, чем обычно, и Шинкарев весь покрылся испариной, хотя обычно не слишком утруждал себя в постели, предоставляя потеть жене.

Когда это, наконец, закончилось, и он, обессилев, упал лицом в подушку, она набросила на него одеяло, поцеловала в безволосую макушку и шепнула:

— Спи, родной. Я с тобой, не бойся.

Шинкарев не услышал — он спал.

…Проснувшись, он ощутил странный дискомфорт.

Зверски болела голова, но дело было не только в этом.

Попробовав шевельнуться, он обнаружил, что связан по рукам и ногам бельевой веревкой.

Сон, подумал он и огляделся. Страшный сон…

Алла Петровна сидела на пуфике у его изголовья и смотрела на него страшными, глубоко запавшими глазами, обведенными темными кругами. Посмотрев на жену, он решил, что это точно сон: за одну ночь жена не могла так сильно постареть.

Голова трещала так, что, казалось, вот-вот развалится. Он что-то не мог припомнить, чтобы во сне у него что-нибудь болело. Неужели это было наяву?

— Что случилось? — спросил он. — Кто меня связал?

— Я, — ответила Алла Петровна. Только сейчас он заметил, что шея у нее плотно, в несколько слоев, обернута цветастой косынкой, которую она обычно повязывала поверх бигуди. И голос. Голос у Аллы Петровны был хриплый, как у алкоголички с двадцатилетним стажем.