Стеклянный ключ

— У него же вроде кто-то есть? — уточнил Юрка. — Девица такая прехорошенькая.

— Девица есть, только мужик пропал, — хмыкнул майор. — Хотя сам, возможно, еще не понял. Ну ничего. Это быстро случится.

— А я сегодня для очистки совести проведал их квартиру с самого утра, — подал голос Артем. — Там еще один объявился, представляете? Она их что — солит на зиму?

— Кто таков? — спросил Николай.

— Некто Артур.

— Опаньки! — сказал Сахалтуев и с размаху сел на колченогую табуретку. — Вот те раз!

— Ни фига себе! — присвистнул Варчук.

— А что? Что случилось? — забеспокоился стажер.

— Пока — ничего, — похлопал его майор по спине. — Налей-ка начальству по сто пятьдесят, пока оно, начальство, рефлексирует.

— Ну и что скажешь? — спросил Сахалтуев, залпом осушив стопку.

— Скажу, что хватит смотреть спектакль с галерки. Пора и нам выходить на сцену.

— Кащей просил…

— Помню, все помню, но теперь-то уж и вовсе глупо бросать все на полпути.

— Ну, за удачу! — поднял Артем стакан.

И майор с капитаном одобрительно закивали, на него глядя.

В такую пору Андрей к нему не являлся никогда, если не совсем уж форс-мажорные обстоятельства. В последний раз это случилось года четыре тому. Так что Мишке было чему удивляться. Он открыл двери в домашнем наряде, потирая голову, с пультом в руке — хотел человек футбол посмотреть.

— Слушай, архистратиг, — сказал друг детства, вручая ему увесистый, солидно звякнувший пакет, — спасай. Пусти на пару минут. До завтра, а?

— Понятно, — пробурчал Миха. — Дайте, хозяева, попить, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Что случилось-то?

Он пропустил гостя в комнату. Тот рухнул в кресло у телевизора, блаженно вытянул ноги, закинул руки за голову, улыбнулся счастливо.

— На выяснения отношений сил сегодня нет, да и настрой не тот. А как представил себе, что приду домой, а там Мариночка… Если молчать — почему молчишь? Если смеяться — отчего такой радостный? А мне, Миха, петь хочется, но никак не объясняться.

Михаил потопал на кухню ставить чайник, ворча себе под нос:

— Пробросаешься, ох, пробросаешься.

— Только не начинай, — весело и вовсе не зло попросил Андрей.

Мишка загремел чашками, устанавливая их на столик-тележку.

— Ты главного понять не хочешь: тебе сейчас приятно, что та от тебя ничего не хочет, и противно, что Маринка хочет все время и чего-то конкретного. Так вот, эти, которым ничего вообще не нужно, они забирают все — понимаешь? Все. За ними остается выжженная пустыня, как за… — Он щелкнул пальцами. — Ну этими, ну как их?

— Ну эти… — подтрунил Андрей.

Михаил безнадежно махнул рукой:

— Да что я распинаюсь? Все равно ты сейчас никого слушать не станешь. Только дай мне слово, что не станешь торопиться с Маринкой. Кто его знает, как все дальше сложится, а она девочка славная и любит тебя, как может.

— Как может, так и любит. Это точно, — серьезно подтвердил Трояновский.

Мишка хотел что-то сказать, но передумал. Странное дело, он жалел друга, понимал, что ни радости, ни добра от этой внезапной и сумасшедшей любви тому не будет, но где-то там, в самой глубине сердца, он ему — завидовал, что ли? Да нет же, нет, быть такого не может!

В коммунальной квартире все готовились к операции «Стеклянный взгляд». Правда, Геночка, некогда получивший две грамоты за активное участие в мероприятиях по гражданской обороне, умолял назвать ее «Прямой зигзаг», однако и Олимпиада, и Капитолина Болеславовны категорически отказались «скакать прямыми зигзагами». Были последовательно отвергнуты также названия «Нулевая толерантность», предложенное Аркадием Аполлинариевичем, и «Мрачная луна», на котором настаивала Капитолина.

Первым из дверей, будто бы на этюды, выплыл Аркадий Аполлинариевич. Он нес столь увесистый кулек с завтраком и термосом, что невидимый соглядатай должен был увериться в том, что сегодня великий труженик мольберта и кисти собирается просидеть на одном месте до самой темноты. Прокричав в темный коридор массу благодарностей и прощальных приветов, Аркадий Аполлинариевич вальяжно прошествовал в сторону парка, после чего по-шпионски нырнул под огромный куст колючего дрока, спустился по протоптанной еще до войны и до сих пор используемой тайной тропинке, дал большой крюк через скверик, добрался до соседней подворотни и уже оттуда вприпрыжку устремился к черному ходу в собственную квартиру. Где его и впустил с заговорщицким видом Геночка, который минуту спустя и сам появился уже у парадных дверей, громко крича внутрь:

— Нет! До самого вечера! Какое-то собрание выдумали, а после него обещали выдать жалованье! Да! Не позже десяти, думаю!

Геночка не был отягощен ни мольбертом, ни стульчиком, ни сумкой с термосом, а потому возник у черного входа существенно раньше, нежели его предшественник. На что Аркадий тихо вздохнул: «Молодость, молодость…»

Затем пришел черед Олимпиады Болеславовны, декорированной внушительной сумкой, которую в реальной жизни она бы ни за какие коврижки не взяла в руки, не то что отправилась с ней делать покупки.

— Капочка! — буквально пропела она, демонстрируя недюжинный драматический талант. — Я к Ольге Яковлевне! Капочка!

Она продефилировала по двору, волоча невразумительную свою сумку и искоса поглядывая на неприметного человека в сером легком плаще, который сидел на лавочке, чуть в стороне от парадного. Удостоверившись, что человек этот ей знаком, Липа удовлетворенно хмыкнула и проделала знакомый нам путь через соседний двор на кухню собственной квартиры.

И в завершение программы появилась прекрасная Капитолина Болеславовна. Согласно коллективному режиссерскому замыслу, она шла на свидание, а потому была разряжена в пух и прах, в руках держала маленькую театральную сумочку и сильно беспокоилась о прическе и макияже. Важно прошествовав мимо незнакомца, как заправская шпионка, Капа выудила из сумки зеркальце и поглядывала в него время от времени, рассматривая, что происходит за ее спиной. А незнакомец, пройдя за ней несколько десятков метров и окончательно убедившись, что нескладные обитатели квартиры в кои-то веки разошлись каждый по своим делам, не стал терять драгоценного времени, а ринулся к заветному парадному.

Все собрались на кухне. Не хватало только Капитолины Болеславовны. Напряжение все нарастало, пока наконец кто-то тихо-тихо поцарапался в дверь черного хода. Геночка и Аркадий Аполлинариевич бросились открывать.

— Капочка! — взволнованно молвила Липа. — Где тебя носило? Мы тут извелись просто.

— Он меня преследовал, — отвечала та трагическим шепотом. — Я ходила кругами, отрывалась…

— Правда? — восторженно всплеснул руками Геночка.

— И как? — пробасил Аркадий Аполлинариевич.

— Неужели вы думаете, я бы привела негодяя в наше убежище? — возмущенным шепотом парировала Капитолина Болеславовна.

— Капочка, — пресекла эскалацию пафоса властная сестра. — Ты была просто великолепна, но перестань разыгрывать из себя карбонария. Это не тайное убежище, мы тут официально прописаны.

— А как же вы узнали, что он за вами идет? — волновался Гена. — Он ничего не заподозрил?

Капа окинула его гордым взглядом профессионального конспиратора:

— Если вы имеете в виду, что я вертела головой, как наивная курсистка, то я обижусь. Я его в пудреницу разглядывала.

— Тише! — зашипела на них Олимпиада Болеславовна. — Не спугните нашего злоумышленника.

— Я молюсь, чтобы это оказался простой воришка, — поделился Аркадий Аполлинариевич.

— Если бы, — вздохнул Геночка.

— Липочка, — спросила сестра, — ты взяла документы?

— Да, конечно, и документы, и драгоценности, и каминные щипцы.

— А щипцы-то зачем? — изумился Геннадий.

— Во-первых, бронза, XVIII век. Раритет. Во-вторых, отбиваться, если что.

Аркадий Аполлинариевич прильнул к ее ручке: