И дай умереть другим

В немецкое посольство он опять не выбрался: траурные мероприятия. Турецкому вежливо предложили перенести визит на завтра. Можно было, конечно, настоять, но он не захотел. Все равно толку от этого посещения не предвидится. Ехать общаться с находчивой дворничихой – и подавно желания не было.

Дождавшись перерыва (с некоторым трудом), Турецкий решил пропустить сто граммов для ускорения следственного процесса. Непосредственного участия в таковом он уже пару часов не принимал, но это обстоятельство было решено оставить без внимания. Пить в одиночку он терпеть не мог, но сидеть без дела и ждать, пока кто-то в поте лица и в гуще событий… Этого он не мог терпеть еще больше.

В разгар мероприятия по внутренней связи позвонил Сикорский и с нескрываемым энтузиазмом сообщил:

– Места возможного появления Кирпичева я установил. Сейчас их проверяют. Только что обнаружилась свидетельница по делу Штайна. Желает говорить только с вами. Я дал ей ваш номер и бегом направляюсь в Генпрокуратуру, если не возражаете. Ага? – Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Турецкий, чертыхнувшись, на скорую руку все со стола сгреб в сейф, зажевал лимонной коркой, достал из ящика фоторобот подозреваемого и уставился на него как удав, желая проникнуть в темные глубины загадочной русской души свидетельницы, коей померещился этот черт с рогами.

Через пять минут, как только Артур вошел в кабинет, немедленно раздался звонок по городскому телефону.

– Здравствуйте, Александр Борисович! Я Наташа Гримм, корреспондентка, вы меня помните. – Последняя фраза прозвучала не вопросительно, а утвердительно, даже – безапелляционно.

– Еще бы! – Он хотел повторить на немецком какую-нибудь фразу из ее репортажа, но все слова безнадежно перепутались в голове.

– Ваш помощник дал мне ваш номер… Мы не могли бы встретиться, у вас должен быть обеденный перерыв? Давайте через двадцать минут в…

– Вопреки вашим безосновательным утверждениям, фрау Гримм, следствие по делу Штайна ведется без перерывов и выходных. – Немного тяжеловесная вышла фразочка, прикинул Турецкий и просверлил глазами излишне доверчивого Мажора. Тот продолжал стоять как ни в чем не бывало. Турецкий указал ему на дверь. Сикорский удалился, унося с собой флюиды оптимизма и жизнерадостную улыбку.

– Куда вы там пропали? Вы что, смотрели мой репортаж? А, я забыла, что мы на «ты»… Так ты придешь?

– Ты говорила, у тебя есть информация по делу. Или я ошибаюсь?

– Да, соображения, я хотела…

– Так информация или соображения?! – не выдержал Турецкий.

– Не ори на даму, нахал, – сказала она резко. В шутку она это или всерьез, он не разобрал.

– Кстати, ты лично его знала?

– Нет практически. Я пытаюсь поднять все его дела за последние полгода-год.

– Нашла что-нибудь стоящее? – спросил он нарочито безразлично, а про себя подумал: может, и вправду стоит с ней встретиться – глядишь, выйдет толк.

– А, по-вашему, должна была? Следствие в этом направлении не продвинулось, так? А ту проститутку нашли? И вообще, есть хоть какой-нибудь подозреваемый?

А, чтоб тебя! Он отстранил трубку, зажал микрофон и смачно обложил ее и себя за минутную, да какую там минутную – секундную слабость. Из трубки тем временем продолжали изливаться вопросы. Стараясь быть галантным, Турецкий подождал еще с полминуты. А потом заорал от души:

– Так! Хватит тараторить! Слушай меня внимательно. Общайся с коллегами, сколько твоей душе угодно. Мой телефон – забудь! И не вздумай путаться у следствия под ногами! Я, когда злюсь, становлюсь страшно коррумпированным. Потом пеняй на себя. Все, ауфвидерзеен!

Он еще некоторое время подышал тяжело, а потом заявил, обращаясь исключительно к сейфу:

– Или свобода слова, господа, или эмансипация. Одно из двух! – После чего почувствовал некоторое удовлетворение.

Кирпичев обнаружился к вечеру.

Пока его разыскивали по Москве и области, он пребывал всего в пятидесяти метрах от собственного дома – в райотделе милиции. Нашелся-таки недовольный пациент, вернее – недовольный муж пациентки доктора Уткина и народного целителя Касьянова.

Но радость Турецкого оказалась на редкость быстротечной. Беда была в том, что первая стычка между сторонами, закончившаяся все в том же райотделе, имела место еще вчера поздно вечером. Как следовало из протокола, допрос гражданина Кирпичева оказался закончен как раз в момент убийства господина Штайна. Ну плюс-минус пять минут, все равно без вертолета ему в «Олимпию» не успеть. Но как говорит Грязнов, ментов много, вертолетов тоже много, но гораздо меньше, чем ментов, которых, кстати, много, как и вертолетов, хотя последних-то не в пример меньше, чем ментов, которых, кстати…

Утром Турецкого в очередной раз вызвал Меркулов и торжественно вручил переданные из МИДа бумаги – обзор вчерашних сообщений немецкой прессы по делу Штайна.

– Изучай! Я бегло просмотрел… Немцы подняли страшный шум, значительно больший, чем можно было предполагать. Дрянное дело нам досталось. Очень дрянное.

– Спасибо, хоть перевести удосужились. – Турецкий угрюмо поглядел на кипу печатных листов.

– Извини, совсем нет времени. Если что понадобится – сразу звони.

Добравшись до родного кабинета, он с минуту тасовал пачку, оттягивая неприятный момент, и в итоге позвонил Сикорскому:

– Я изучил… Очень бегло… В общем, составь резюме на страничку-полторы. Чем скорее, тем лучше. Немцы такой хай подняли, гораздо больший, чем можно было предполагать. Так что дрянное дело нам досталось. Очень дрянное. Извини, совсем нет времени. Если что – сразу звони.

Сикорскому потребовалось не более получаса.

"…Все, буквально все взахлеб расписывают достоинства невинно убитого гр. Штайна. Представитель фонда помощи эмигрантам воздавал должное его щедрости и обвинял в убийстве проклятых наци и их длинные мерзкие щупальца, опутывающие весь мир. Но им это с рук не сойдет. Ни они сами, ни их сторонники в России не смогут замять подлого убийства – прогрессивная общественность во главе с ним не позволит.

Неонацисты тоже весьма тепло отзываются о покойном: истинный ариец, не жалел средств для возрождения германского духа. Русские свиньи и поганые евреи дорого заплатят за его кровь…"

«Русские свиньи и поганые евреи»! «Дорого заплатят»! Он что, издевается?! Намекает: хватит, мол, господин «важняк», свою работенку на меня сваливать? Или у него эпистолярный зуд? Еще одна, растудыть ее, загадочная русская душа.

Турецкий старательно просмотрел бумаги, но ничего существенного не нашел. Ну не бедствовал человек, даже более чем. Ну имел знакомых тысяч десять человек. Ну знал, куда деньги вложить. Ну хорошо, в России бардак, стреляют каждый день. Они мне будут рассказывать… Да если у него десять тысяч знакомых и все они будут судачить?… А представим себе, что хотя бы два десятка из них тележурналисты? Да пошли они все!…

Через пару часов Турецкий явно повеселел. И хотя особых причин для радости у него лично не наблюдалось, «важняком» овладело чувство корпоративности. Он еще раз бегло просмотрел лежащий перед ним документ экспертизы. И за что, спрашивается, Славке такое счастье привалило?

«…Четкие отпечатки указательного и среднего и фрагментарный оттиск большого пальца правой руки, обнаруженные на зажигалке Ronson, принадлежат Рыбаку А. И., осужденному по статье…»

«Рыбак А. И. приговорен Кунцевским райсудом г. Москвы по… статье УК РФ к двадцати годам лишения свободы, при этапировании в Воскресенскую колонию строгого режима сбежал из-под стражи, объявлен во всероссийский розыск».

Турецкий взялся за телефон:

– Слава, как клев?

Грязнов моментально ощетинился, ожидая очередной подначки по поводу неуловимого Рыбака.

– Так поймал или нет?

– Да я его, блин, когда поймаю…

– Ну я так и думал. Давай к нам, тут кое-какие фактики имеются. Да, и не забудь прихватить.

Зная, что посиделки с Грязновым хоть и привносят массу ясности и стройности в туманное и хаотическое нагромождение фактов и версий, но довольно часто, если не сказать регулярно, заканчиваются полной недееспособностью заседающих, Турецкий вызвал Артура. Чтобы ни одно озарение не осталось втуне, ни одна светлая мысль не была забыта.