Черные тузы

но отмахнулся, не принимая в расчет слова быстро захмелевшего попутчика.

– Это все ерунда насчет физических возможностей и величины половых органов, – сказал Трегубович. – Тут что-то другое, необъяснимое. Даже мистическое. За одной женщиной, очень приличной, она старше меня, технологом работала на молочном комбинате, я и ухаживал всего-то неделю. Правда, комплименты я ей делал, и цветы даже подарил. Так она от любви натурально чуть с ума не сошла, на край света готова была. Она так мне и сказала: «Или ты женишься на мне, или я в петлю полезу. Удавлюсь к чертовой матери – и шабаш». Вот такая любовь, такое чувство.

– И что, удавилась?

– Одумалась в последний момент, даже веревку намылить не успела. И там ещё один мужичок, водила с её комбината, нашелся. За него она замуж и выскочила. Но любила исключительно меня.

– Моя жена вроде тоже меня любит, а вот тетку свою уговорить не смогла, – Валентин, подумав, свернул на свое, наболевшее. – Чтобы та квартиру на нас переписала. И вообще, суки они все долбаные, бабы эти.

– Ну, не все, не так, чтобы уж все, – внес коррективу Трегубович. – Хотя, конечно, попадаются и такие.

– Все, – настаивал на своем Валентин.

Трегубович пригубил пиво, но так и не успел сделать большого сладкого глотка, как кто-то похлопал его по плечу. Он поднял голову и встретился с добрым взглядом младшего лейтенанта милиции. За спиной Ложкина топтался невысокого роста сержантик в мешковатой шинели, всем своим видом показывая, что милиционеры в буфете люди лишние, сами понимают это, и скоро уйдут отсюда, не причинив посетителям лишнего беспокойства.

– Прошу прощения, предъявите документы, – Ложкин козырнул Трегубовичу.

– А, документы, это, пожалуйста. Документы на месте.

Трегубович, не вставая со стула, пошарил по внутренним карманам распахнутой куртки, вытащил паспорт с вложенным в него билетом на поезд, протянул паспорт милиционеру. Ложкин раскрыл документ, убедился, что фотография в паспорте не переклеена, внимательно глянул в лицо Трегубовича.

– У меня ещё есть удостоверение на медаль за спасение на пожаре, – сказал Трегубович. – Два гора назад старуху из огня вынес. На этих вот руках. Меня награждали в торжественной обстановке. С цветами, с оркестром. Правда, та старуха вскоре после спасения умерла от воспаления легких. Но медаль-то я получил. Показать удостоверение?

– Не надо показывать.

Ложкин покачал головой, вернул паспорт его владельцу и пальцем показал на темную спортивную сумку, лежавшую под столом у ног Трегубовича.

– Откройте сумку.

– Сумку? – переспросил Трегубович, стараясь выгадать минуту, сообразить, что делать дальше.

– Откройте сумку, – повторил Ложкин.

– Я не могу открывать сумку, – сказал Трегубович, так ничего и не придумав.

Он тут же пожалел о своих словах: нужно было сразу заявить, что эта сумка вовсе не его, а чужая, лежит здесь себе под столом, видно, забыл кто из посетителей буфета. Но что-то переигрывать было уже поздно.

– Я не могу открыть сумку, – повторил