Тайна забытого дела

13

Валентин Суббота неосмотрительно сел в кабинете Коваля в манящее кожаное кресло и почувствовал себя неудобно. Кресло искушало прижаться плечами к мягкой спинке, расслабиться, и, сердясь на самого себя, молодой следователь напрягал мышцы, чтобы не утонуть в нем.

— Современное расследование, Валентин Николаевич, — начал Коваль, казавшийся Субботе высоко-высоко возвышающимся над ним, — ведется не только на основе вещественных доказательств. Преступники научились не оставлять следов. Да и по какой-нибудь потерянной преступником пуговице его далеко не всегда найдешь. Многие носят одинаковую модную одежду: если мини — то почти у всех мини, если узкий носок обуви, то опять-таки почти у всех. Вещественные доказательства надо искать не только для того, чтобы добиться признания. Признание, как известно, нельзя принимать на веру. Необходимы еще и другие доказательства, которые его подтвердят или опровергнут.

— Но без вещественных доказательств признания не добьешься. А оно — вершина следствия.

— Ничто не стоит на месте. Юриспруденция тоже. Раньше, добившись признания, следователь считал свое дело сделанным. А теперь надо еще доказать, что подозреваемый по каким-то причинам себя не оговорил. И поэтому не признание — вершина следствия, а доказанность! В этом именно и состоит гуманизм наших поисков истины. Все прочее — не более чем произвольные суждения.

— Ну что ж, Дмитрий Иванович, значит, ваша работа впереди. Вскоре у вас будет признание Гущака, и, если доказательств для обвинительного заключения не хватит, их придется искать. Мы обязаны не только рассуждать, но и делать выводы.

— Но не с предвзятых обвинительных позиций, Валентин Николаевич. Только объективность — с самого начала. И в поступках, и в мыслях. И вера в человека, в то лучшее, что в нем есть.

— При таком прекраснодушии преступника не уличишь и не обнаружишь.

— Но до конца следствия мы не можем знать, кто преступник. Мы ищем. Ищем! Это надо хорошо понять и прочувствовать. Послушаем, что нам сейчас доложит Андрейко. Быть может, что-то и прояснится.

Коваль снял трубку.

Несколько минут спустя в комнату вошел Андрейко — невысокого роста, худощавый, с красивым лицом. Весь вид его, даже шрам через щеку (в детстве упал с яблони), свидетельствовал об энергичности лейтенанта, о его динамической натуре. По-военному подтянутый, в ладно сидящей на нем форме, лейтенант, несмотря на свои тридцать лет, выглядел бы юношей, если бы не напряженная сосредоточенность его пристального взгляда.

— Садитесь, — бросил Коваль. — Начнем оперативку.

Лейтенант Андрейко опустился на край стула, стоявшего у стены, пристроил на коленях темно-коричневую ледериновую папку и положил на нее руки.

— Посмотрим, что у нас есть, что известно и на что надо направить усилия, — с этими словами подполковник достал из ящика стола свою пресловутую схему.

— Схема, значит? — тихонько, как бы про себя, произнес Андрейко.

— Именно она, Остап Владимирович, схема, — строго заметил Коваль, услышав этот полушепот.

— Да я ничего, товарищ подполковник, — занял оборону лейтенант. — Я — за. Абсолютно. — Он улыбнулся, забыв, как обычно, о том, что, когда он улыбается, шрам придает его лицу не добродушное, а, наоборот, сердитое выражение. — Я и сам без схемы не могу.

— Докладывайте. Сперва об окружении Василия Гущака. Что выяснили?

— Пока ничего особенного. Учится хорошо. Дружит с парнем, который живет на бульваре Шевченко, — тоже студент, комсомолец, живет с матерью, характеристика положительная. У Василия Гущака во время службы в армии были дисциплинарные взыскания. Трижды за опоздание в казарму после увольнения в город. Один раз сидел на гауптвахте за самовольную отлучку, второй — за пререкания с командиром.

— Он такой, — вставил Суббота, — ершистый, колючий.

— В основном неприятности были из-за девушек. Влюбившись, ни с чем не считается.

— То-то и оно, — снова не выдержал Суббота. — Шерше ля фам, как говорят французы, то есть во всем ищи женщину. Нужны были деньги для разгульной жизни. — Следователь не заметил, как при этих его словах Коваль поморщился. — Вполне возможная побудительная причина для преступления.

— Его девушка не производит такого впечатления, Валентин Николаевич, — укоризненно заметил Коваль. — Наоборот.

— Имеете в виду эту… как ее… Лесю? Я не о ней говорю. У него, кроме Леси, наверно, не одна еще была…

— Пока среди его окружения других девушек не обнаружено. Не так ли, Остап Владимирович? — обратился Коваль к Андрейко.

— Абсолютно. Но будем стараться.

— Остап Владимирович, учтите: необходимо в первую очередь глубоко и досконально изучить окружение Василия Гущака. Безотлагательно. Сроки поджимают. Не возражаете, Валентин Николаевич? Хорошо.

Суббота хотя и кивнул, но не очень-то полагался на схему Коваля. Он по-прежнему упрямо считал, что главное — это признание Василия, после которого можно будет все поставить на свое место.

— Дальше, — сказал Коваль. — По второму заданию. И затем — что дала ваша, Остап Владимирович, поездка в Лесную?

— Гороховская Ванда Леоновна живет на Красноармейской. В Киеве с тридцать пятого года. Семья состояла из нее и младшего брата. — Андрейко заглянул в бумажку. — Решетняк Алексей Иванович и Решетняк Клавдия Павловна, жена. Переехали вместе с институтом. Козуб Иван Платонович…

Суббота перестал слушать. Адреса, годы рождения, краткие биографии людей, которые его не интересовали, он пропускал мимо ушей. Следователь позволил себе расслабиться и с наслаждением утонул в глубоком кресле. Взгляд его скользнул по окнам — липы уже отцвели и не пахли, но все еще нарядно украшали голубое небо своей зеленой листвою. Он, скорее всего, так и проворонил бы в рапорте Андрейко самое главное, если бы ухо его внезапно не уловило в голосе лейтенанта торжествующие нотки.

Суббота повернул голову, глаза его заблестели, и весь он вытянулся вперед, словно готовясь к прыжку: Андрейко достал завернутую в целлофан медную пуговицу с выбитой на ней эмблемой канадской фирмы. Именно такой пуговицы не хватало на куртке Василия, подаренной ему дедом! Именно этого, последнего доказательства поездки Василия в Лесную не хватало следователю Субботе. О, теперь все сделанное им будет оправдано и одобрено до конца, включая и требование предварительного ареста убийцы. Он резко вскочил и, наклонившись над столом, принялся вместе с Ковалем рассматривать пуговицу.

— Ну, отпечатков пальцев на ней вроде бы и нет, — сказал он, не касаясь пуговицы руками. — Разве что пальцы лейтенанта Андрейко.

— Что вы, товарищ Суббота, я не касался. Как положено, брал лопаточкой.

— Вот вам, Дмитрий Иванович, и пуговица, — засмеялся следователь, — та самая, которой нам недоставало. А вы считаете, что в наше время пуговицы у всех одинаковые и по ним ничего не найдешь.

— Это исключение, Валентин Николаевич. Канада.

— В каждом деле есть, так сказать, своя Канада и своя пуговица. — Узкое лицо Субботы так и светилось от радости. Следователь торжествовал.

— Вы забыли, Валентин Николаевич, что и Андрей Гущак был в тот вечер одет в точно такую же канадскую куртку, как внук.

— Это легко выяснить. Пошлем пуговицу на экспертизу вместе с курткой Василия и узнаем, не от нее ли оторвана. — Суббота присмотрелся к пуговице. — Здесь на дужке даже нитка осталась. По материалу нитки и по разрыву сразу установят.

Он отошел от стола и теперь свободно опустился в кресло. Взгляд его снова заблуждал по стенам, по сосредоточенному, с крупными чертами лицу Коваля, по окнам и верхушкам лип, время от времени победоносно обращаясь к столу, на котором, тускло поблескивая, лежала на кусочке целлофана круглая пуговица.

— Мы еще не дослушали Остапа Владимировича, — сказал Коваль, заметив, что Суббота утратил интерес к оперативному совещанию. — Пожалуйста, дальше, — приказал он лейтенанту. — Где вы нашли эту пуговицу?