- Автора!

— Нам бы кофейку, — зевнув, сказал Серега. — А ты чтением с утра занялся.

— А это та самая «Смерть». Продолжение. Только я пока ничего интересного не нахожу. Где же криминал?

— Дальше, — Михин протянул руку: — Давай основное выберу?

— Не надо. Пока. Пойдем и в самом деле по кофейку.

Они вошли в прохладные сени потихоньку, стараясь никого не разбудить. На кухне Алексей первым делом поставил чайник, потом полез в холодильник за вафельным тортом и остатками колбасы.

— Серега, хлеба порежь.

Разлив по чашкам кипяток, Алексей вновь взялся за «Смерть».

— Я, пожалуй, дочитаю, а потом устроим диспут по поводу прочитанного. Раньше это было модно. Прочитали — надо обсудить, высказать мнение. Хотя истина теперь рождается не в споре, а в мордобое, потому что слово в наше время далеко не такой веский аргумент, как кулак. Легчают слова, зато если глянуть на нашего Серегу…

— Ты со вчерашнего вечера никак не угомонишься? Я сейчас свой аргумент применю! — Барышев выразительно положил на стол огромный кулак.

— Понял. Серега, дать тебе первый листок?

— Давай. Хоть и не люблю я эту литературу… — Барышев откровенно зевнул.

— Тихо ты! Не дай бог, Сашка проснулась, она тебе покажет! Жена у меня, Игорь, эту литературу в школе преподает, и естественно, как и каждый учитель считает, что его предмет самый главный и без него никак нельзя. Ну что, отобрал основное?

— Ага. Вот. — Михин протянул несколько листков.

Алексей глотнул кофе и стал читать:

«Какое-то время я думал, что меня Бог обделил этим смешным и страшным даром — умением любить, что это удел низших и неразумных существ, что слепые инстинкты не для человека, замахнувшегося на то, чтобы остаться на века в своих творениях (шутка, не принимать всерьез маниакальный бред). Но я ошибся. Я всего лишь человек, и ничто человеческое, ну, в общем, понятно. Конечно, мне нравились красивые девушки, это естественно, так же как и желание ими обладать, но назвать это любовью, значит, здорово себя обделить. Я обращал внимание только на самых-самых, поэтому свою любовь сразу и не заметил. И не понял, что это такое.

Мы учились в одном институте, на одном факультете, на одном потоке и даже в параллельных группах, чего уж я никак не ожидал! Мне казалось, что если уж случится, это должно быть неземное виденье. Где-нибудь на улице, в толпе, на балконе Большого театра или в картинной галерее, словом, там, где самое место романтике. Но жизнь — это только жизнь. А у Творца отменное чувство юмора. Целый год я смотрел на нее из последнего ряда в студенческих аудиториях и думал только: "Она некрасива". Мне всегда нравились яркие блондинки с длинными ногами, большой грудью, хорошо одетые, спортивные, уверенные в себе. И при взгляде на каштановые волосы, стянутые цветной девчоночьей резинкой, я часто вздыхал: "Бедная девочка". Оказалось, что слишком уж часто.

В конце концов, эта мысль сделалась навязчивой. Через год я уже ее жалел, уже представлял, как заставляю эту девушку проводить долгие часы в тренажерных залах, как покупаю ей дорогие платья, косметику, веду к знаменитому парикмахеру… И она выходит оттуда под руку со мной, ослепительная, благодарная мне за то, что я сделал из нее настоящую женщину! К середине второго курса я уже думал, глядя на нее: "Она некрасива, но…" И это «но» раздражало меня все больше и не давало покоя. Мне хотелось понять, в чем ее загадка? Чаще всего я смотрел на цветную резинку в ее волосах, и мне казалось, что ей больно. Больно, когда она снимает ее, эту резинку, и на ней, должно быть, остаются каштановые волоски. И вдруг поймал себя на мысли, что жажду стать обладателем одного из волосков. Жаркая волна прилила к сердцу. Оно забилось! Подумать только! Фу ты, как пошло! И как глупо! В сердце образовалась огромная дыра, куда сладким потоком хлынула щемящая нежность. Потом, конечно, я злился: "Баб, что ли мало?" И пытался забыть. Но… Баб, действительно, вокруг было много, к концу второго курса я стал звездой местного масштаба и обладателем самого длинного донжуанского списка. Но эта резинка в каштановых волосах все равно не давала мне покоя. И однажды я твердо решил: сниму ее и дело с концом. И возьму то, что хочется.

Многое в жизни я забывал и забываю с легкостью. Но этот день помню до мельчайших подробностей. После того, как закончились лекции, я подошел к ней и сказал:

— Девушка, у вас очень красивые волосы. Она покраснела, а я продолжил:

— Только эта прическа вам не идет. И резинка. Можно? — Я уверенно протянул руку и потащил ненавистную из волос. Какое это было наслаждение! Самая сладкая минута в моей жизни. Если что-нибудь буду вспоминать на смертном одре, то именно эту минуту.

— Ой! — вскрикнула она.

— Больно? — Я почти испугался.

Резинка лежала на моей ладони, как мертвая бабочка. На ней, действительно, были волоски. Я поднял глаза и когда увидел, как каштановые волосы рассыпаются по хрупким плечам, понял, что ко мне наконец пришла любовь.

Ее, действительно, звали Люба…»

— Черт возьми, — сказал Леонидов, глотнув, наконец, остывший кофе, — да он и правда поэт! Этот Паша Клишин!

— И подлец, — мрачно добавил Михин. — Ты читай, читай.

Алексей протянул листок Барышеву, а сам взял следующий:

«…Я начал с того, что сделал ей больно, тем же и закончил. Боже мой, но как это было! Мне показалось тогда, что Москва вымерла, что этот многомиллионный город опустел, выбросив нас двоих, меня и ее, на свой необитаемый берег. Это была эпидемия холеры, чумы, свинки, чего угодно, потому что нас окружили невидимым кордоном! Будто вся Вселенная заботилась о том, чтобы мы были одни. Я бросил прозу и стал писать только стихи, они были плохими и до тошноты однообразными. Но что может еще до отупения счастливый человек, как не повторять во все роды, числа и падежи: "Люблю, любимая, с любовью, про любовь…"?

Я испарялся как личность с поверхности земли, словно вода, дошедшая до точки кипения. Я жил и не жил, потому что не чувствовал ни голода, ни холода, ни собственного тела.

А какие это были ночи! Потом ни разу в жизни я не приходил в бешеный восторг при взгляде на одну только выпирающую косточку женской ключицы. Не целовал ее с такой страстью и не чувствовал в себе столько сил, чтобы снова и снова входить в это расплавленное тело и собственным пылающим ртом ловить каждый ее стон.

Я был ее первым мужчиной, и чувство единоличного собственника было потрясающим! Мне казалось, что эта женщина родилась только для меня. Я владел ею безраздельно и себя в то время тоже делить не хотел. Просто мужчина, который сходит с ума по земной женщине, прогнав соперницу — Музу. Мне было безумно хорошо, и мне было безумно плохо. Короче, я любил.

Кончилось все тем, чем и должно было кончиться, когда люди теряют всякую осторожность. Она забеременела. Нет, я ее не разлюбил, просто испугался. И не того, что буду отцом, а того, что вся моя жизнь тем и закончится: женитьба, пеленки, молочная кухня, коклюши и ветрянки, работа в какой-нибудь газете, вечная нехватка денег, тоскующие глаза жены. Словом, обычные мужские страхи в такой момент. Я, всегда считавший себя личностью, человеком весьма оригинальным и имеющим на все свой собственный взгляд, здесь вошел, не задумываясь, в плотную шеренгу таких же лиц такого же пола и почувствовал вдруг, как со всех сторон меня подпирают чужие плечи. Мое мнение совпадало с мнением других: так рано жениться нельзя. Нам обоим еще нет и двадцати!

Жалею ли я сейчас, когда прошло тринадцать лет? Какое может быть сожаление о поступке, который был тогда так естественен? Короче, я взбесился, потерял над собой контроль и стал на нее кричать. Дело было в общежитии, в Любиной комнате, откуда я выгнал на пару часов ее соседку, чтобы вправить любимой мозги. Слова вылетали из меня бесконтрольно и как бы сами по себе:

— Дура, идиотка! Я тебе говорил, чтобы ты предохранялась, говорил?!