Жизнь и смерть Бобби Z

На следующий день мы поплыли на остров, не обозначенный на картах…

Полный Улет замолкает не только потому, что гид надрывается, зовя на помощь, и не потому, что японские туристы сбились в кучу на краю пирса, как бревна в штабеле, а потому, что он видит, как высокий костлявый человек с редкой шевелюрой отпирает ворота, ведущие к причалу ZZ, и поспешно спускается вниз.

Он смотрит, как мужчина торопливо подходит к самому последнему судну, небольшой элегантной яхте, поднимается на борт и исчезает в каюте.

Полный Улет вздергивает заросший подбородок к небесам и нюхает воздух.

– Как я и говорил… – начинает он, но рука у него на локте принадлежит не гиду, а охраннику, и эта облаченная в перчатку рука скоро препровождает его в полицейский участок Дана-Пойнт.

Когда его везли обратно в Лагуну, Полный Улет сообщил копам:

– Знаете, Бобби Зет вернулся.

– Ну конечно, – засмеялся водитель.

– Да, вернулся! – негодующе крикнул Полный Улет.

– Откуда ты знаешь? – спросил коп. У него испортилось настроение, ему было по-мальчишески обидно, что лагунские полицейские выбросили Полного Улета на Тихоокеанском шоссе чуть-чуть южнее границ городка. Почему бы им для разнообразия не отвезти его на север, чтобы он стал занозой в заднице у ребят из Ньюпорт-Бич?

– Откуда ты знаешь? – повторил коп.

– Учуял в воздухе.

– А-а.

– И я видел его первосвященника, – заявил Полный Улет. – Я видел Монаха.

– Ну тогда ура.

– Сначала я его не узнал, – признался Полный Улет. – Но когда увидел, как он садится на яхту…

– …тогда все сошлось, да?

– Именно.

Коп остановился, едва въехав в границы Лагуны, и открыл дверцу.

– Вылезай, – сказал он.

Все сошлось, думал Полный Улет, бредя в сторону центра. Все сошлось: ему понравились коповы слова, он принял их.

Все сошлось, говорил себе Полный Улет. Монах забирается на яхту, а значит, все сходится.

А уж название яхты!

«Нигде».

Стопудово – Зет.

Легенда.

28

– Бобби был у тебя в руках – и ты его отпустил?! – визжал Брайан.

Лицо у него покраснело, и Джонсон подумал, что у него может случиться сердечный приступ и он прямо тут и помрет.

Джонсону-то на это трижды наплевать.

И без него на похоронах будет полно народу. Потому что мексиканцы любят шумные вечеринки, а уж на этой будет много песен и плясок – как пить дать. Может, все-таки и ему туда заглянуть?

– Он ушел на высоту, – объяснил Джонсон.

– Какого хрена, что это значит? – простонал Брайан.

– Значит, что его чертовски трудно оттуда извлечь.

– Значит, вы перетрусили!

– Может быть. – Джонсон пожал плечами. Эх, хорошо бы уделать Брайана прямо сейчас! Вытащить пистолет и засадить ему пулю промеж свинячьих глазок. Однако Джонсон сдержал свой порыв и сказал: – Один из наших людей ранен.

– Ах ты боже мой! – воскликнул с иронией Брайан.

– Не волнуйтесь, – в тон ему ответил Джонсон. – Его заштопали.

Но Брайан волновался. Не о каком-то убогом tonto, [36] а об идальго, который там, по ту сторону границы. Брайан пучил глаза, вздыхал и отдувался, и Джонсон снова начал надеяться, что сердце у него лопнет, избавив их всех от многих неприятностей.

– И мы не позволили уйти Зету, – растягивая слова, добавил Джонсон. – Рохас сделал круг и вернулся. Он идет по его следу.

– И что он собирается делать? – поинтересовался Брайан. – Посылать дымовые сигналы?

– Мы дали ему рацию.

– А что Бобби?

– Он пошел вверх по каньону Апаха…

– Разве он подстрелил твоего человека не в каньоне Апаха?

– Точно, – терпеливо произнес Джонсон. – А потом продолжил двигаться вверх.

– Зачем он так сделал?

Джонсон набрал побольше воздуха – его терпение было на исходе.

– Потому что он, видно, решил, что мы ожидаем от него как раз противоположного.

– Да, но каньон Апаха выведет его на равнины Апаха, вот и все.

– Он-то этого не знает.

– Сомневаюсь. – Брайан серьезно задумался. – Вы сможете взять Бобби на равнинах?

– Рассчитываю взять, – ответил Джонсон. – Но, понятное дело, эти равнины – не такие уж ровные, они как чаша.

– Тогда это должно быть легко, – заметил Брайан. Ему нравилась мысль загнать Бобби Зета в чашу.

Было бы куда легче, если бы я мог его просто пристрелить, думал Джонсон. Или послать Рохаса, чтобы тот перерезал ему глотку. Но тут Джонсону пришли в голову мысли о мальчишке, а ему эти мысли не нравились.

– Как знать, может, мы сумеем застать мистера Зета врасплох на равнинах Апаха? – сказал Брайан, неизвестно к кому обращаясь.

Боевой дух в нем стремительно укреплялся. Улыбка разлилась по жирному лицу.

– Может быть, Вилли захочет помочь… – промурлыкал Брайан. – В конце концов, Бобби задолжал ему дозу боли и унижения, n'est-ce pas? [37] Думаю, надо бы нам посвятить этому день. Я облачусь в наряд Иностранного легиона: кепи, шарф, брюки для верховой езды, и Вилли… уверен, Вилли будет только рад в кои-то веки использовать свой самолет по назначению.

Джонсону всегда бывало не по душе, когда Брайан начинал вот этак мурлыкать. Обычно это означало: затевается нечто идиотское.

– О чем это вы думаете? – поинтересовался Джонсон.

Брайан ухмыльнулся до ушей, мыча мелодию из старого кино про Вьетнам.

– «Смерть с небес», – ответил Брайан.

Смерть с небес? – удивился Джонсон.

Это еще что за хрень?

29

Тим с Китом стоят на краю большой чаши и смотрят вниз.

– Чтоб мне лопнуть! – восклицает Тим.

– Ой как красиво! – выдыхает Кит.

Под ними – ваза с цветами радиусом в пять миль.

Тиму доводилось видеть весну в пустыне, но подобного – никогда. Там, внизу, в этой чаше, будто взвихрился карнавал Марди-Гра. Смешались яркие оттенки красного, лилового, желтого, золотого и всяких других цветов, которые он и не знает, как назвать. Даже не знает, существуют ли такие названия.

По контрасту с бурой землей пустыни эти цвета сияют и светятся, окруженные зеленым ковром. На самом деле это густые заросли – черная полынь, дымное дерево, пустынный табак, ларрея, энцелия и мескит, но отсюда они кажутся зеленым ковром, на который брошены тысячи и тысячи диких цветов.

Не иначе как все дожди, доставшиеся пустыне, стекали сюда, в эту чашу, и – voilà, [38] весна. Будто какому-то спятившему художнику предложили пятимильный холст и разрешили дать волю безумию.

– Глаза разбегаются, – говорит Кит. – Похоже на… как эта штука называется?

– Калейдоскоп?

– Ага. Калейдоскоп.

Тим замечает, как мальчик, шевеля губами, раза два беззвучно повторяет слово, чтобы запомнить.

Тим оглядывает безумное полотно. Жирное пятно в центре – громаднющий камень, размером, пожалуй, с большой дом. Впечатление такое, будто его сюда ткнули нарочно в качестве какого-то дурацкого газонного украшения.

Отличный кадр для фильма, решает Тим, но ему не так чтобы страстно хочется посмотреть на это дело крупным планом. Он совсем не жаждет спускаться в чашу, потому что тогда его можно будет, сидя на кромке, без труда подстрелить. Или они спустятся вниз, и их будет больше, чем нас, – а нас всего-то двое, и один – маленький ребенок, черт дери, – спустятся к тебе, окружат, чтобы ты не смог никуда подняться, и – adios, ублюдок.

Но выбора нет. Можно, правда, вернуться назад по собственным следам, но… стены каньона – слишком крутые, чтобы лезть на них, если тащишь с собой ребенка. И потом, парень устал, игра идет к концу, и Тим знает, что ему, вероятнее всего, придется нести мальчишку почти через всю эту чашу. И еще он понимает, что, будь у него хоть немного мозгов, черт дери, он бы бросил мальчишку, но тот факт, что мозги у него отсутствуют, уже получил множество подтверждений. Так что выбора нет: остается пересекать эту чашу, двигаясь к холмам, что высятся на ее дальнем краю.