Опасная фамилия

Китти встала, давая понять, что время исповеди кончилось.

– А сейчас извините, меня ждут неотложные дела. Мне пора переодеться в траурное платье и примерить на себя роль безутешной вдовы, – сказала она, подавая руку.

– Ваша дочь Ольга, возможно, скоро станет знаменитой балериной, – сказал Ванзаров, тоже поднявшись.

– Я рада, что Левин этого не увидит, – отвечала Китти. – Он бы ее проклял.

32

Пригородный поезд тащился с печальной основательностью. Лебедев сидел у окна и старательно разглядывал проплывающие окрестности. Он не высказывал желания отравить воздух сигарками, что говорило о крайней степени его раздражения. Аполлон Григорьевич казался раздраженным настолько, насколько ему хватало сил это скрывать.

– Вот вы, бесценный мой коллега-ворон, обижаетесь и правильно делаете, – сказал Ванзаров. – Я бы на вашем месте вел себя точно так же. Могу даже описать картину, что сложилась в вашем воображении: Каренин, никем не замеченный, уходит со своей позиции, заходит Левину в тыл, подкрадывается и безжалостно стреляет в спину. После чего брезгливо выбрасывает сигару, что держал во рту не раскуренной.

Лебедев не ответил.

– Так бы поступил на моем месте любой следователь или пристав, – продолжил Ванзаров. – Вот только один факт мешает быстрому аресту подозреваемого: у него нет ни единого, во всяком случае, нам известного, повода убивать Левина.

– Он вас с толку сбил тем, что вызвал! – наконец не выдержал Лебедев. – Ловкий и точный прием.

– Мне об этом говорили только что.

– И что же? Все кругом дураки, кроме вас? А между тем, истинно умный Каренин уже дважды воспользовался таким приемом. И пока безотказно.

– Я не сбрасываю со счетов эту возможность, однако…

– Однако! – передразнил Лебедев, что вышло у него желчно и язвительно. – Да с такими уликами господин Каренин еще вчера должен был сидеть в камере. И сегодня Левин пил бы чай у себя на веранде и спорил с женой.

– Однако, – упрямо повторил Ванзаров, – я бы так и поступил, если бы не картина. Каренину не было никакого смысла таким образом избавляться от нее.

Криминалист по-прежнему был сумрачен.

– Вы смеете утверждать это даже после того, как найдены по две гильзы около трупа балерины и благородного старика? И обе – из оружия Каренина, которое он спрятал по глупости в вазу?

Ванзаров кивнул.

– Вы смеете утверждать, что еще две гильзы, уже от охотничьего ружья той же марки, что у Каренина, не указывают прямо на него?

Последовал еще один кивок.

– И вы смеете утверждать… – уже возвысил голос Лебедев, – после того, как на ноже для бумаг со стола Каренина я обнаружил остатки засохшей краски и волосок холста?

– Даже после этого, – согласился Ванзаров.

– Но почему?! – воскликнул криминалист. – Какой выверт собачьей логики вашей мешает вам ясно увидеть простые вещи такими, какие они есть на самом деле! Сигара его рядом с трупом Левина – этого вам мало?

– Просто потому, что Каренину не было никакого смысла оставлять гильзы. Тем более никак нельзя объяснить, зачем он подложил тело отца к балерине.

– Сколько угодно объясню! Например, на него помутнение нашло. Все-таки отца убить – не жене изменить.

– А картину кисти Алексея Вронского он тоже в помутнении уничтожил, ночью пробравшись к нему в дом. Вы же не будете отрицать, что Каренин уничтожил? Кстати, чем он ее?

Лебедев рассказал про серную кислоту, подчеркнув, что ее не только вылили, но и размазали по кругу, чтобы убить портрет наверняка. Причем случилось это не вчера, а не менее недели назад. Краски засохли в корку.

– Наверное, нанял кого-то, чтобы в дом заслуженного генерала проникнуть, – закончил он уже не так уверенно.

– Простой вопрос: зачем ему убивать портреты своей матери?

На это Лебедев ответить ничего не смог и опять отвернулся к окну.

– Я бы согласился, что Каренин устроил столь умную ловушку Левину, если бы идея эта не пришла в голову Стиве Облонскому прямо в моем присутствии. Как импровизация. Чего Каренин подстроить никак не мог. Следовательно, он не мог подготовить убийство.

– Да что там готовить? – взорвался Аполлон Григорьевич. – Взять ружье и выстрелить в спину? Вся его сила – в откровенной наглости. И сигара – его?

– Его, – согласился Ванзаров. – Вот только прикус не его. Как криминалист это вы обязаны были мне указать. У Сержа очень характерный прикус. А у той, что вы из воды выудили, совсем другой надкус, неумелый. Левин выпросил у него сигару и вертел в зубах, пока не получил дробь в спину.

– Ну, тогда я не знаю! – только и мог ответить Лебедев и сам полез за сигарками, будто ему напомнили. – Проще надо версии придумывать.

– Предлагаю вам целых три, – сказал Ванзаров. – На выбор. Первая: балет. Серж ввязался в драку за то, чтобы его любовнице, заметим – дочери убитого Левина, дали главную партию в новом балете композитора Глазунова. Кому-то это сильно не понравилось. Ну, как?

– О, да! Ну, конечно! В балете у барышень принято таким способом устранять конкуренток, это давно известно.

– Зря иронизируете. Театральные страсти кипят так, что держись: убьют и бантик не повяжут.

– Так и быть… – согласился Лебедев. – Что еще можете предложить?

– Деловой интерес. Серж нацелился на какой-то выгодный проект, что-то связанное со столицей. Наверняка и кроме него есть охотники до такого пирога.

– Это хоть что-то… Есть конкретные кандидатуры?

– Ни одной, – признался Ванзаров. – Проект столь секретный, что Каренин даже занавеску перед моим носом задернул. Но зато есть третья версия… Ну-ка, друг мой, огласите ее поскорей…

– Кто-то, не иначе сумасшедший, уничтожает все, что связано с его матерью. Это вы хотели от меня услышать? – Лебедев возмущенно фыркнул.

– Только тут убийцей может двигать не ненависть, а любовь.

– Неужели? А зачем было ждать двадцать лет?

– Например, чтобы выросла Ани и собралась удачно выйти замуж.

– Вы что, знаете, кто это? – спросил Аполлон Григорьевич.

– На этот счет есть кое-какие мысли, но время для них пока не пришло, – сказал Ванзаров. – Вставайте, приехали.

33

Ровно в полдень в конторе стряпчего, занимавшегося всеми делами покойного Алексея Александровича Каренина, собрались возможные наследники для оглашения завещания. Сергей Каренин, затянутый в строжайший черный костюм, с крахмально-белым воротничком сорочки, был внешне спокоен. Он успел привести себя в порядок, только под глазами залегли тени. Надежда Васильевна не столько держалась за его руку, сколько поддерживала его и шептала что-то ласковое. Они казались одним целым, как и полагается семье.

Ани прибыла вовремя и села в кресло по другую сторону от них.

Стряпчий проверил по карманным часам, что положенный срок настал, и распечатал конверт. Он показал большой лист гербовой бумаги, на котором колючим почерком Алексея Александровича было написано завещание. Сев и нацепив крохотные очки, он начал чтение ровным, монотонным голосом.

Содержание завещания не стало неожиданностью. Свое состояние, а именно денежный счет в Первом коммерческом банке и ценные бумаги, Каренин завещал своему сыну с тем условием, чтобы половина из них с накопленными за предстоящие годы процентами была передана его внуку Сергею по достижении им совершеннолетия. Ани же получала лишь отцовское благословение. Стряпчий огласил дату составления завещания, из которой следовало, что свою волю Каренин изъявил пять лет назад, и попросил родственников поставить свои подписи.

Ани с совершенным безразличием подошла первой и быстро черкнула пером. Серж расписался, как обычно на всех деловых бумагах, аккуратно и кратко, с тем и вошел во владение наследством. По причине отсутствия кого-то, кто мог оспорить завещание. Да и делать это было бесполезно. Оформленное через стряпчего, духовное считалось незыблемым.

Надежда Васильевна не отходила от мужа и только выпустила его руку, чтобы он мог расписаться. Ани заторопилась и попросила брата на два слова. Извинившись перед женой, он отошел с ней в коридор.