Врата джихада

Небольшой состав тянул реликтовый локомотив, построенный в Великобритании в

1913

году на заводах компании «Кингстон». Паровоз, и три старинных вагончика были тщательно отреставрированы, заново выкрашены и вылизаны до блеска. Все латунные и хромированные детали огнем горели, столетний двигатель СГ

-060

(его называли «черной красоткой») фырчал ровно и успокаивающе. Игрушка, а не поезд.

Прохаживаясь перед серым фасадом «Ударника», Ксан курил сигарету за сигаретой:

—     После сентября

2001

года вся российская колония с тоски выла. Никаких развлечений, вылазок в горы, меры безопасности просто сумасшедшими были. Поэтому, когда ситуация слегка устаканилась и разрешили выезжать за пределы Исламабада, наша публика ошалела от запаха свободы. Особенно женщины неистовствовали, в общем, ударились в туризм. Их можно понять: старались успеть как можно больше. Кто его знал: любой новый теракт, вспышка напряженности, и всех снова заставят сидеть в столице. На это самое сафари, в основном, дамы отправились.

—     Это действительно стоило того?

—  Еще бы! Романтики и экзотики хоть отбавляй. Нач­нем с того, что эту «железку» строили с учетом возможного нашествия русских. Англичане всегда подозревали Россию в экспансионистских замыслах и не жалели средств на оборону.

42

-километровая железная дорога от Пешавара до Ланди Котала, построенная в двадцатые годы, обошлась в шесть миллионов фунтов. С инженерной точки зрения, она не имеет себе равных. Проложена на высоте

3,494

футов над уровнем моря. Первые двадцать километров поднимается вверх, затем стремительно опускается. Проехаться по ней

—

настоящий аттракцион.

34

туннеля,

92

моста. Крутые по­вороты, зигзаги. В одном месте изгибы полотна точь-в- точь повторяют рисунок буквы «дабл'ю».

Ксан задрал голову и устремил свой взор в небо, словно там можно было увидеть отражение «железнодорожного сафари».

—     А вокруг было небезопасно, территория племен, там никакие федеральные законы не действовали, ну, я тебе об этом прежде рассказывал. Самые замечательные места для дакойтов, убийц и террористов.

Ксана разбудили среди ночи. Не звонком, а примитивным и грубым стуком в дверь. В те дни работы была тьма, и усталость брала своё. Ксан пару дней разгребал «завалы» и решил устроить себе праздник. Отключил телефоны и рухнул в постель в надежде поспать часиков десять. Не вышло.

В дверь колотил его приятель, журналист Лева Иконников, который отправил на экскурсию супругу и дочку. С трудом сбросив с себя сонное оцепенение, Ксан посмотрел на часы: три ночи. Сначала подумал, что началась гроза

—

гулкие удары напоминали гром

—

однако быстро понял свою ошибку.

Иконников был бледен и всклокочен. С первых слов стало ясно, что произошла трагедия, страшная и обыденная. Страшная для любого человека и обыденная для Пакистана. Подобное случается там так часто, что начинаешь к этому привыкать. Пока это не случится с тобой или с твоими родными.

«Железнодорожное сафари» началось в девять утра, как и полагалось. Экскурсантов было человек тридцать, и они свободно разместились в пассажирских вагонах. В основном, русские женщины и дети, но среди них затесались два немецких туриста и семья итальянского дипломата.

Апрельское солнце припекало, однако одуряющая жара, характерная для пакистанского лета, еще не наступила. Воздух был пропитан весенней свежестью, за окнами сменяли друг друга красочные пейзажи: желто- бурые горы, острые как бритва скальные выступы, головокружительные ущелья, и все это под ярко-синим небом. В форте Джамруд поезд приветствовали музыканты-волынщики в шотландских килтах, в Шагае — фольклорный ансамбль. Два десятка юношей били в барабаны, подвешенные у них на груди, весело бегали по кругу и пели народные песни, выводя залихватские рулады.

К часу поезд добрался к Ланди Котала, где был запла­нирован сытный обед и пешая прогулка по окрестностям. Ни то, ни другое реализовать не удалось: станцию захва­тил отряд боевиков, который перебил немногочисленную полицейскую охрану и встретил экскурсионный поезд воинственными криками и пальбой. Помощника машиниста (бедняга пытался протестовать) прикончили на месте, но к пассажирам насилия не применяли. Их объявили заложниками, о чем тут же уведомили штаб армейского корпуса Северо-западной пограничной провинции. Оттуда ушли сообщения в Исламабад: в Объединенное       разведуправление,     в антитеррористическое управление МВД и в посольства.

Требования  бандитов не отличались оригинальностью: освободить нескольких участников «сил сопротивления», недавно захваченных рейнджерами. На размышление давалось сорок восемь часов. В случае отказа террористы обещали умертвить своих пленников и сражаться насмерть с коммандос, оцепившими железнодорожную станцию. Эта перспектива представлялась весьма вероятной: пакистан­цы обычно не шли уступки, предпочитая горы трупов об­винениям в мягкотелости. Генеральный директор ОРУ невозмутимо проинформировал об этом российского посла. Тот схватился за голову, отбил телеграмму в Центр и уже думал, что дни его пребывания в Пакистане сочтены. Трагедия с заложниками могла поставить крест на дипломатической карьере.

В надежде как-то повлиять на развитие событий он предложил послам Италии и Германии нажать на Исламабад, потребовав повременить с началом силовой акции, пока с террористами не переговорит дипломатический представитель. Пораскинув мозгами, пакистанцы согласились, решив, что такой вариант им на руку. Он снимал часть ответственности с армии и спецслужб в случае неудачного завершения операции и гибели иностранцев. Мол, никто не сомневался, что риск велик, но все мирные варианты отработали, вот и пришлось идти ва-банк.

В качестве переговорщика решено было направить Кса- на. Когда он выехал в Пешавар, до окончания ультиматума, предъявленного бандитами, оставалось двенадцать часов. Когда добрался до Ланди Котала, количество этих драгоценных часов сократилось до восьми.

Подъехало такси — малолитражный «москвич» одной из московских фирм, оказывавших транспортные услуги. Туда приглашали водителей-частников, и они подрабатывали на своих колымагах, обычно — не первой молодости. Вот и эта машина уныло вздрагивала побитыми боками.

Ксан подобрал полы плаща, чтобы не испачкать их о грязный порожек, и приготовился нырнуть в сомнительный комфорт дерматинового салона. Я молча смотрел на его могучую спину, обтянутую непромокаемой тканью. При этом твердо решил не просить, не унижаться и не лезть за ним следом в «москвич».

Словно почувствовав мое настроение, Ксан в последний момент остановился, высунул голову из автомобиля и повернул ее в мою сторону. Зафиксировав это движение, водитель раздраженно проворчал: «Ехать будем или как?». Ксан достал из бумажника пару смятых зеленых бумажек, кинул на переднее сиденье.

— Не бухти.

Старое сленговое словечко не вызвало удивления у шофера. Он приглушенно хрюкнул, ловко переместил бумажки в карман куртки, поднял воротник и, нахохлившись, принялся ждать.

—Я почти уже все рассказал. — Ксан одной рукой по- прежнему придерживал полы плаща, другой — опирался на открытую дверцу малолитражки. — Меня провели по вагонам, чтобы показать: заложники живы-здоровы, ничего с ними не случилось. Провели быстро, чтобы я не успел ни с кем вступить в контакт. У меня, конечно, кошки на сердце заскребли при виде наших женщин и детей: измученных, осунувшихся. Понимали, что их могут убить и отсчитывали оставшиеся им часы жизни.

— Потом меня доставили в здание станции, где расположился командир отряда. Ты, наверное, уже догадался — это был Нарази. Конечно, догадался. Я его не сразу узнал, он мало чем напоминал себя прежнего. Бородку сменила густая борода, на обветренном лице — печать жестокости и фанатизма, губы решительно сжаты. А когда узнал, то не стал сдерживать своего изумления. Не помню уж, как его выразил. Может, руками развел или сказал что-то вроде: «Надо же! Это ты!».