Веселый мудрец. Юмористические повести

— Его следовало бы катить, как бочку, — советовал вихрастый мужичок, бедолага, арестованный за сходство с братом-двойником. — И ему легче будет, и пойдем быстрее.

— Я не с тобой говорю? Ведь не с тобой? — кричал Цопа.

Если уж Цопа привязывался к кому-нибудь, то не отцеплялся от него до тех пор, пока ему не надоедало.

— Эй, Штефан, я с кем разговариваю? — продолжал старшой донимать бондаря. — Чего молчишь?

— А чего говорить-то? — угрюмо отзывался бондарь.

— Расскажи, за что тебя по этапу гонят?

— Так я уже три раза рассказывал.

— А я забыл! — Цопа начинал хохотать, а Бэрдыхан хватался за необъятный свой живот и вторил ему.

Штефан-бондарь работал в богатом имении, мастерил бочки. Одну такую соорудил, что в нее, пожалуй, каруца с двумя волами влезет! Когда стал он эту бочку пропаривать, чтобы клепки набухли, то пьяный управляющий полез в нее греться. Едва там не задохнулся и сразу протрезвел. Но, чтобы не прослыть глупцом, обвинил во всем Штефана; дескать, Штефан толкнул его туда, хотел сварить заживо. Штефана забрала полиция, А тут еще рабочие-виноделы за своего брата-бондаря вступились, работу бросили. Помещик с управляющим тревогу забили; бунт! И отправили Штефана, как зачинщика, в город — пусть там полиция сама разбирается что к чему.

— Клепки… бочки… парная баня… тьфу! — плевался Цопа. — И это я, который конокрадов по этой дороге водил, теперь с такой мелочью путаюсь!

— И впрямь, чего с нами путаться, — говорил калачник Тимофтэ. — Отпустите нас по домам — и конец.

— Молчать! — кричал Цопа. — Твои домашние дела мы знаем, калач ты непропеченный! — Он хохотал, полицейский вежливо подхихикивал, а Бэрдыхан хватался за живот и замирал посреди дороги.

У пекаря Тимофтэ не было даже такой истории, как у бондаря. Его арестовали за перепутанные калачи.

Ведь выпечка калачей — это целое искусство. Не так уж легко отыскать пекаря-калачника, который может любой калач испечь. А по обычаю без калачей ни одно событие в Молдавии не обходится. Свадьба — нужно особый калач жениху и особый калач невесте поднести, Родился ребенок — и ему калач. Да не простой, а такой, какой по обычаю положено. Ребенку, конечно, не до калача, но ничего, гости съедят. А на Новый год? На русалочью неделю? А калач специально для женщин? А калач для гадания? Да разве все перечислишь? Праздник без калача — не праздник, так уж принято!

Пекарь Тимофтэ на все калачи мастер. И в заказах у него недостатка никогда не бывало. Случилось так, что пекарю понадобилось испечь множество калачей сразу: один для сборщика налогов, у которого был день рождения, другой — для купца, у которого умерла жена, и еще десяток калачей — для единственной дочери самого Тимофтэ, которая в этот день начинала играть свадьбу.

То ли Тимофтэ ошибся, то ли заказчики сами калачи перепутали, только вышло так, что купец-вдовец получил «поздравительный», а сборщик налогов — «поминальный». Оба обиженных ворвались на свадьбу, подняли шум, припомнили все старые распри и обвинили Тимофтэ в том, что он нарочно подсунул им не те калачи. За Тимофтэ вступились родственники, началась потасовка. Изрядно помятых купца и сборщика налогов вместе с их злосчастными калачами выбросили вон.

Пострадавшие подали в суд жалобу на Тимофтэ, обвиняя его в подстрекательстве к избиению.

К жалобе уважаемых на селе людей, видимо, были приложены и еще некоторые, более внушительные доказательства вины пекаря (злые языки утверждают даже, что купец отвез судье два бочонка масла). Но что бы там ни было, а явилась за Тимофтэ полиция и приказали ему следовать в город, на суд. Так он и попал под опеку Цопы.

О своих пекарских делах Тимофтэ мог говорить хоты целый день, но Цопа запретил «калачные» разговоры, так как это лишь раззадоривало аппетит вечно голодных полицейских.

Солнце палило все нещаднее. С Бэрдыхана пот лился так, словно кто-то невидимый все время обливал старосту водой.

— Скоро будет Слободзея, — сказал мош Илие. — Там вода вкусная, заглянешь в криницу, а она искрится, как снег на солнце.

— Молчать! — по привычке гаркнул Цопа. — А долго еще до Слободзеи? — И он вытер рукавом вспотевшее лицо. — Третий раз тут хожу, а никак дорогу не упомню. Степь вокруг — глазу уцепиться не за что.

— Версты четыре, — уточнил Бэрдыхан. — Бывало, запряжешь коня, вожжи в руки, да ка-ак…

— Молчать!

— Совершенно верно, ваше благородие, — льстиво осклабился Бэрдыхан.

— Не отставай, — вяло сказал вихрастому бедолаге второй полицейский. — Предупреждал ведь — нельзя отставать. Память-то того…

— Память-то ничего, — усмехнулся бедолага. — Особенно у боков моих да шеи крепкая память. Долго помнить будут.

— Это ты про что? — поинтересовался Цопа.

— Да все про то же, про брата, — улыбнулся вихрастый. — Путают нас с Фанчиком. Мать родная и та не разбиралась. Фанчик напроказит, а мне, бедолаге, таска. Скажите, ваше благородие, что там брат мой набедокурил? За что я отвечать должен?

— Молчать! — устало произнес Цопа, вглядываясь вперед — не показались ли хаты Слободзеи.

Но когда, наконец, незадолго до заката, этап прибыл в Слободзею, то Цопа приказал не останавливаясь шагать дальше. Уж очень не по душе пришлась та встреча, которую — вольно или невольно — оказали им жители села. На улице тут и там попадались мужчины, женщины. Как назло, почти все вышли из хат. Ребятишки играли, старики грелись на солнце.

— Словно на ярмарке! — сплюнул Цопа. — Что мы, медведи ученые, что ли?

И даже радушное приглашение старосты остановиться и передохнуть было Цопой отвергнуто — он боялся, что может повториться бужорская история. А селяне узнали Бэрдыхана и переговаривались, недоуменно пожимая плечами: как это бужорский староста попал под арест?

— Может, он и есть тот смутьян, которого вся полиция две недели ловит? — смеялись крестьяне.

Весть же о том, что среди арестованных находится мош Илие, никого не удивила — это Цопа сразу приметил. Значит, знали уже. И вышли встречать.

— Вон он, копач? Мош Илие! — слышалось отовсюду. — За то, видно, страдает, что только возле нашего села пять колодцев вырыл!

— Ну-ка, — подступили к Цопе несколько крепких парней, — скажи, за что старика мучаешь! Мош Илие на виду у всей Молдовы жил, за ним ничего дурного нет — любой поручится. Отпусти старика, казенная шкура! Мы его сами до города довезем!

— Тише, люди добрые, — сказал мош Илие. — Я суда не боюсь, убегать не собираюсь, до города, как положено, дойду и там со всеми друзьями повидаюсь. Так-то… А Цопа тут ни причем — дали ему приказ, он выполняет… Спасибо, родные!

— Правильный разговор! — сразу же вновь обрел храбрость духа струхнувший было Цопа. — Мы службу исполняем, рассуждать не приходится. Так что осторожнее насчет всяких там слов…

— Ветер разжигает огонь, слова разжигают вражду, — сказал Бэрдыхан.

— Смотря какие слова… Лживые разжигают, а правдивые гасят, — пригладил усы мош Илие.

— Как вам помочь, дедусь? — спросил копача самый широкоплечий из парней.

— Мы еще с тобой повеселимся, — улыбнулся копач. — И это будет очень скоро. Почему ты смотришь на меня так недоверчиво? Разве я обманул кого-нибудь в своей жизни?

— Я верю вам, дедусь, — сказал парень. — Жду вас в Слободзее!

Все это очень не понравилось Цопе. Он не сказал ни слова, но решил уходить отсюда, как можно скорее. Господи, насколько легче и спокойнее было водить конокрадов! Никто никогда их не защищал. Даже наоборот — если конокрад пытался убежать, то крестьяне помогали его изловить!

Цопа посоветовался со своим подчиненным. Тот предложил остаться в селе поужинать, отдохнуть.

— Ясно, — сказал Цопа. — Значит, пойдем дальше! Спасибо за совет.

— Шагом а-а-арш! — громко скомандовал он. — Не разговаривать, не нарушать, не оказывать сопротивления!

Выведя этап за околицу села, Цопа сказал:

— Не торопись! Смотри по сторонам! Ищи привала! Мош Илие посоветовал пройти еще верст пять и остановиться в маленькой рощице возле старого ветряка.