Бомба для дядюшки Джо

«К сожалению, расчёты, которые у нас в Союзе проводились, делались людьми, которых в основном привлекала математическая сторона вопроса и которые, разработав математический аппарат и убедившись в самом начале, что на смеси уран-вода реакция не пойдёт, не смогли остановиться на этом, а продолжали дальнейшую работу, выдвигая тяжёлый водород, гелий и так далее. Результаты, ими полученные, — необходимость тонны дейтерия, 150 000 тонн гелия и так далее — и определили крайне скептическое отношение к этой проблеме даже таких увлекающихся людей, как, скажем, А.Ф. Иоффе».

Впрочем, вполне возможно, что курсант Флёров подвергал столь нелицеприятной критике физиков-расчётчиков вовсе не из-за своей необыкновенной прозорливости. Просто ему было хорошо известно, что Курчатов не любит математических расчётов. Вот и вышучивал Зельдовича с Харитоном, перетягивая своего учителя в союзники.

Но вернёмся к высказываниям Флёрова о казанском семинаре:

«Выслушали меня. Согласились, что дело серьёзное, но сочли невозможным этим заниматься — многого не знаем, константы неточны, условий никаких, а для войны надо делать что-нибудь более реальное и подешевле. Например, прыгающие мины, которые, взрываясь на определённой высоте над землёй, будут поражать осколками наибольшую площадь».

Иными словами, курсанту из Йошкар-Олы предложили забыть про мифическое урановое оружие, для которого даже точных констант ещё не найдено, и порекомендовали заняться изобретением того, в чём остро нуждалась сражавшаяся Красная армия.

Флёров, конечно же, опечалился. Нарисовав в письме Курчатову схему урановой бомбы (какой она ему представлялась) и, сопроводив её некоторыми расчётами, он принялся делиться своими «мыслями и соображениями»:

«… у меня есть глубокая убеждённость, что рано или поздно, а ураном нам придётся заниматься. Для этого, вероятно, потребуется появление целого комплекса новых факторов: облегчение военного и экономического положения страны, ряд разочарований физиков, убедившихся, что, занимаясь изобретательством, они занимаются не своим делом. Может быть, помогут те агентурные сведения, которые мы получим из-за границы, может быть, наконец, мы получим эту ядерную бомбу в том или ином виде из-за границы, что было бы крайне нежелательно».

С позиций дня сегодняшнего слова Флёрова воспринимаются как поразительное по своей прозорливости пророчество. Ведь пройдёт всего несколько лет, и всё случится именно так, как описывал в своём письме воентехник второго ранга: и советским физикам «придётся заниматься ураном», и «агентурные сведения» им очень в этом помогут, и очень много чертежей с расчётами поступят к ним «из-за границы».

Однако вслед за этими «провидческими» фразами последовало предложение, которое поставило под сомнение пророческие способности воентехника Флёрова. Он предложил:

«Если всё-таки думать о какой-то подготовке к проведению работы, то очень хорошо было бы запросить англичан и американцев о полученных ими за последнее время результатах. Очень существенны были бы агентурные сведения, как именно ведётся работа над этой проблемой в Англии и Германии».

Флёров наивно полагал, что англичане с американцами станут делиться с нами своими атомными секретами, и что у немцев можно что-то увести из-под носа. Воентехник второго ранга думал, что как только подобные «делёж» и «увод» состоятся, можно будет считать, что урановая бомба у нас в кармане!

Впрочем, нет, для того чтобы «делать бомбу», был необходим ещё один человек. И Флёров просит Курчатова:

«Кроме всего здесь изложенного, у меня к Вам, Игорь Васильевич, личная просьба — попытаться вытащить К.А. Петржака из действующей армии. Поступили с ним по-свински…

Настроение у меня паршивое… в дальнейшем предстоит ещё более скучная, малополезная работа».

На этом письмо, описывавшее атомный семинар в Казани, заканчивалось. К его содержанию стоит добавить то, о чём Флёров не знал. После окончания семинара учёные собрали «малый президиум» Академии наук и на нём единогласно решили, что в условиях войны возобновлять изыскания в области атома невозможно.

Письма воентехника в Кремль

Отправив письмо в Севастополь, Флёров отважился на совсем уж отчаянный шаг — написал Сталину! Воентехник второго ранга ставил в известность Верховного главнокомандующего…

«… о недостатках работы физиков сейчас, в военное время».

Он также.

«… предлагал ряд мероприятий, которые… могли бы сдвинуть работу с мёртвой точки, в которой она сейчас находится. Приведение всех этих мероприятий должно было привести и к решению вопроса о работе над так называемой «проблемой урана»».

Сталин Флёрову, конечно же, не ответил. До физики ли было вождю в тот момент, когда Красная армия громила немцев под Москвой?

Не дождавшись никаких вестей из Кремля, в декабре 1941 года Флёров написал новое письмо. На этот раз — С.В. Кафтанову, уполномоченному ГКО и председателю Комитета по высшей школе при Совнаркоме СССР. Письмо начиналось решительно и даже немного дерзко:

«Уважаемый товарищ Кафтанов!

Пишу Вам это письмо, не зная, не постигнет ли его судьба моего первого письма, направленного на имя тов. Сталина.

… пишу это письмо независимо от первого, считая, что как бы ни строилась работа по физике в настоящее время, какие бы задачи ни решались, работу над проблемой урана нам нужно продолжать».

Вкратце изложив суть «проблемы», Флёров тут же предупреждал, что затея, о которой идёт речь, вещь довольно рискованная и весьма трудоёмкая:

«… вероятность решения задачи… выражается 2–5 процентами. Решение же задачи в ближайшее время, с тем чтобы ядерные бомбы могли бы быть использованы против немцев в этой, как нам казалось, молниеносной войне, — эта вероятность… крайне ничтожна.

Зато результат, в случае удачи, будет прямо-таки фантастическим: … ядерная бомба (небольшая по весу), взорвавшись, например, в Берлине, сметёт с лица земли весь город».

Мгновенная смерть миллионов мирных жителей германской столицы воентехника второго ранга не смущала. Его заботило другое — поскорее изменить свою собственную судьбу, бросить осточертевшую армию и, занявшись любимой физикой, начать создавать урановую бомбу.

И Флёров принялся убеждать Кафтанова в том, что следует как можно скорее установить «контакт» с заграницей:

«Необходимо телеграфировать в Англию и Америку, прося союзников выслать хотя бы краткую сводку полученных ими результатов за последнее время.

Мне трудно судить о том, как должна быть составлена телеграмма для получения ответа, но один из возможных вариантов — это телеграмма за моей подписью с чисто научной просьбой о присылке результатов работ. Попутно можно прозондировать почву относительно возможности поездки в Англию для ознакомления с работой 1–2 человек».

Что можно сказать про это флёровское предложение?

Странное оно. До наивности.

В самом деле, под Москвой была в разгаре кровопролитнейшая битва. Эвакуированные на восток промышленные предприятия только-только вставали на ноги. Огромная территория страны была оккупирована вражескими войсками. Балтика, Чёрное и Баренцево моря кишмя кишели немецкими подводными лодками… А какой-то воентехник из Йошкар-Олы требовал организации «поездки в Англию»! И зачем? Всего лишь «для ознакомления с работой» тамошних физиков!

Но продолжим чтение письма.

Сделав ещё несколько предложений по организации зарубежных контактов, Флёров стал вдруг предупреждать Кафтанова (наркома и уполномоченного ГКО!) о том, что в материалах, полученных из-за границы…

«… будет, безусловно, присутствовать элемент засекречивания, поэтому копию всего присланного прошу переслать мне, для того чтобы можно было определить, что же, наконец, там сделано за это время».