Старец Силуан Афонский

Мир человеческой воли и воображения — это мир «призраков» истины. Этот мир у человека общий с падшими демонами, и потому воображение — есть проводник демонической энергии.

И демонические образы, и образы, творимые самим человеком, могут влиять на людей, видоизменяя или преображая их, но при этом одно неизбежно: всякий образ, созданный самим человеком, или внушенный демонами, и воспринятый душою, будет извращать духовный образ человека, созданного по образу и по подобию Божию. Такое «творчество» в своем конечном развитии приводит к самообожению твари, т. е. к утверждению божественного начала, как заключенного в самом естестве человека. В силу этого — естественная религия, т. е. религия человеческого разума, роковым образом принимает пантеистический характер.

И человеческие и демонические образы имеют свою силу, иногда очень большую, но не потому, что они реальны в последнем смысле, как божественная сила, творящая из ничего, но потому, что воля человеческая склоняется пред ними, и только в случае склонения своего формуется ими. Но Господь освобождает кающихся от власти страстей и воображения, и освобожденный от них христианин смеется над силою образов.

Сила космического зла над человеком колоссально велика, и ни один из наследников Адама не может преодолеть его без Христа и вне Христа; Он есть Иисус-Спаситель в собственном и единственном смысле этого слова. Такова вера православного подвижника, и потому молитва умного безмолвия совершается непрестанным призыванием имени Иисуса Христа, отчего молитва сия получила наименование «Иисусовой» молитвы.

Безмолвствующий монах в тяжелом подвиге борьбы с воображением, искажающем духовную жизнь, встречается с многообразными проявлениями его, которые могут быть классифицированы различным образом. Старец сводил их к указанным выше четырем формам, которые давали ему возможность выразить сущность вопроса.

Первая форма имеется в виду при борьбе вообще со всякою страстью.

Вторая — свойственна молящимся по первому образу. К этой форме воображения относится также известный метод «богомыслия» или «медитации», когда усилием воображения человек создает в своем уме зрительные картины из жизни Христа или иные священные образы. Обычно к этому деланию прибегают новоначальные или неопытные подвижники. Делатель такой «воображательной» молитвы не заключает ума своего в сердце ради внутреннего трезвения, но останавливаясь на зрительной стороне им же творимых божественных, как он думает, образов, приводит себя в состояние душевного (эмоционального) возбуждения, которое при большой концентрации может дойти до своеобразного патологического экстаза. При этом он радуется своим «достижениям», привязывается к таким состояниям, культивирует их, находит их духовными, благодатными и даже высокими, себя самого мнит святым и созерцателем Божиих тайн, а в результате доходит до галлюцинаций, тяжело заболевает душевно, или, в лучшем случае, пребывает «в прелести», проводя жизнь свою в фантастическом мире.

О третьей и четвертой формах воображения можно сказать, что они лежат в основе всей рационалистической культуры, и потому отказаться от них особенно трудно образованному человеку, видящему в этой культуре свое духовное богатство, отречение от которого несравненно труднее, чем от материального. Это обстоятельство приводит к странному явлению, которое нам пришлось наблюдать, а именно: среди простых и малограмотных подвижников, полюбивших умную молитву, чаще встречается достижение большой высоты и чистоты, чем среди образованных, которые в подавляющем большинстве случаев останавливаются на втором образе молитвы.

Глубоко религиозно и аскетически настроенные люди — третью форму воображения быстро уразумевают, как обращенность к земле, и так как очевидна ее разнородность по отношению к молитве, борьба с нею в час молитвы упрощается. Иначе обстоит дело с четвертою формою, которая может достигать чрезвычайной тонкости и представляться, как жизнь в Боге. Исключительная важность этого вопроса в аскетике заставляет остановиться на нем несколько подробнее.

* * *

У молящихся по первому образу преобладает мечтательное воображение, а у молящихся по второму образу преобладает искушение — все постигнуть рассудочным путем. У сих последних жизнь сосредоточивается в мозгу. Ум их не соединен с сердцем и постоянно рвется наружу в стремлении все понять и всем овладеть. При наличии некоторого подлинного религиозного опыта, но еще недостаточного, они «своим умом» стремятся восполнить пробелы этого опыта и проникнуть в тайны Божественного бытия, и тогда неизбежно впадают в воображение. В своем увлечении они не хотят или не могут понять, что опрокидывают истинную иерархию бытия, подлинный порядок вещей, и как бы забыв, что Бог сотворил нас по образу Своему и по подобию, сами начинают творить, внося в Божественное бытие элементы по образу своему и по подобию. Та идеальная сфера, в которой они при этом живут, при известной интеллектуальной одаренности дает им кажущееся превосходство пред другими, и это обстоятельство усугубляет их доверие к самим себе.

Характерным извращением, к которому приводит второй образ молитвы, является — рационализм.

* * *

Богослов-рационалист строит свою систему, подобно тому, как архитектор строит дворец или храм, пользуясь эмпирическими и метафизическими понятиями в качестве строительного материала и заботясь не столько о соответствии своего идеального построения действительной истине бытия, сколько о великолепии и гармонической целостности своего произведения в его логическом аспекте.

Как это ни странно, но многие большие люди не устояли пред этим, в сущности, наивным искушением, скрытым началом которого является гордость.

Порождения рассудка бывают автору дороги так же, как матери дорого дитя, порождение ее чрева. Свое творчество он любит, как самого себя, ибо отождествляется с ним, замыкаясь в своей сфере. В таких случаях никакое человеческое вмешательство извне не в силах помочь, и если сам он не отречется от своего мнимого богатства, то никогда не достигнет чистой молитвы и истинного созерцания.

Всякий молящийся по третьему образу — знает трудность подобного отречения, но слово об этом мы отнесем на другое место.

* * *

Многие богословы-философы, будучи по существу рационалистами, восходят до сверхрациональной, мы бы сказали — сверхлогической мысленной сферы, но эта сфера сверхлогического не есть еще Божественный мир, а заключена в пределах человеческого тварного естества, и как таковая, т. е. заключенная в естестве, доступна разуму в естественном порядке.

Их умные видения не укладываются в рамки энномического мышления, т. е. формальной логики, и переходят в сферу металогики и антиномического мышления, но и при этом они остаются по существу результатом рассудочной деятельности.

Преодоление узкого энномического рационализма есть показатель высокой интеллектуальной культуры, но это не есть еще «истинная вера» и подлинное боговидение.

Эти люди, обладающие нередко выдающимися способностями к рационалистическому мышлению, в силу именно этой способности вполне последовательно восходят к познанию условности законов человеческого мышления и невозможности обвить все бытие стальными обручами логических умозаключений, и чрез это познание поднимаются до сверхрационального, вернее сверхлогического созерцания, но и тогда созерцают лишь красоту созданного по образу Божию; и в силу того, что впервые входящие в эту сферу «молчания ума» испытывают некий «мистический трепет», свои созерцания они принимают, как опыт мистического богообщения, тогда как в действительности остаются еще в границах тварного человеческого естества.

Те категории, которыми оперирует в подобных состояниях ум-рассудок, выходят за пределы временных и пространственных измерений и своему созерцателю дают ощущение вечной мудрости. Это — последние пределы, которых может достигнуть рассуждающий ум на путях своего естественного развития и самосозерцания. Сей опыт, вне зависимости от того, как он будет интерпретирован, т. е. какая догматическая формулировка будет ему дана, по существу своему является опытом пантеистического порядка.