Хмара

Нюся Лущик почувствовала себя дурно. Она все еще была слаба, хотя рана на голове уже затянулась. У Анки дрожали губы, но она не могла отвести взгляд от изуродованной женщины.

Первой пришла в себя Лида Белова.

— Что ж они с вами сделали, каты проклятые!.. — воскликнула, обвивая Дарью Даниловну свободной рукой, а другой протягивая подругам свой мешочек с харчами. — Вам трудно стоять? Садитесь же скорее…

Не разнимая рук, они опустились на пол, который был притрушен грязной, измоченной соломой.

— Чего добиваются от вас? За что они так? — дрогнувшим голосом спрашивала Лида, в то время как Анка, Нюся Лущик, Лена Маслова и Киля Тяжлова полными ужаса и сочувствия глазами смотрели на Дарью Даниловну.

— То я не ведаю. Я ни в чем не виновата, — отвечала Дарья Даниловна, незаметно кивая в сторону незнакомых женщин в камере, которые проявляли живейшее любопытство к новеньким. Девчата поняли и не стали больше задавать вопросов, а повели общий разговор о здешней, каменской, тюрьме. Кормят как? Часто ли бьют? Выпускают ли на прогулки? Обычные вопросы, которые интересуют каждого арестанта, переведенного из одного места заключения в другое.

Им отвечали чуть ли не хором. Анка между тем достала плоскую баночку вазелина и начала осторожно мазать почугуневшее, опухшее от побоев лицо Дарьи Даниловны. Вазелин неведомо где ухитрилась достать мать Анки и передала дочери в последний день перед отправкой в Каменку. Ссадин и синяков в камере оказалось так много, и все хотели смазать их вазелином, что очень скоро баночка оказалась пустой. Анка, вымазав остатки себе на лицо, со вздохом ее выбросила.

В женской камере Каменской комендатуры было просторней и светлей, чем в кладовке сельуправы, но невыносимо холодно. Ночью никто не мог заснуть; девчата по примеру Лиды делали гимнастические упражнения, чтобы согреться, потом снова впадали в полудремотное состояние, пока вновь не вскакивали от пронизывающего холода.

А на следующий день два немца, открыв дверь, втолкнули в камеру еще одну арестованную. Толчок был так силен, что новенькая не удержалась и растянулась на полу. Узелок выскользнул из её рук, платок сбился, обнажив косы цвета спелой ржи. Девушка не сразу подняла лицо, видимо, подавляла в себе желание заплакать, а когда взглянула на женщин, то Анка с воплем «Наташа!» кинулась к ней.

Позже Наташа рассказала подругам, как ее арестовали. Она скрывалась у своей двоюродной тетки в Ильинке. Вчера после обеда Наташа по обыкновению присела с книжкой к окну, как вдруг заметила идущих к хате полицаев. Не долго думая, в одном платьице и шерстяных носках она выскочила во двор и бросилась в мякинник. На беду под ноги ей попался поросенок, поднявший истошный визг, полицаи хотя и не видали, как бежала Наташа, но заинтересовались, почему дверь мякинника распахнута и отчего испуганно хрюкает поросенок. Наташа в это время энергично зарывалась в солому. Полицай, вошедший первым, схватил девушку за ноги и под ликование остальных выволок ее наружу.

— Не могу себе представить, как они узнали, что я у Самсоновых?! — разводила руками Наташа, хмуря белые бровки.

Расспросам и рассказам не было конца. Невеселые это были рассказы.

Прошло три дня. Никого из них, к удивлению, на допрос не вызывали. Лишь Дарью Даниловну уводили дважды, и она возвращалась избитая, со свежими кровоподтеками на лице. Ее истязали методически. Немцы предполагали, что Козлова была связующим звеном между организацией Знаменки и подпольем Никополя, и добивались от нее одного — имен.

После допросов Дарья Даниловна ложилась ничком на пол камеры и тихо стонала, долго не отвечая на вопросы. Анка плакала от жалости. Лида отрывала от нижней юбки клочки материи, дрожащими руками прикладывала их к ссадинам. Одна Наташа была стоически спокойна, но губы у нее сжимались в тонкую линию.

— Девчата, голубоньки мои, — шептала женщина, отлежавшись после очередного допроса. — Об одном вас прошу: передайте на волю, чтоб сестра моя в Лепетихе не оставила дочек, довела б их до дела. Хату ей и все свое имущество отказываю, только пусть детей взрастит, в люди выведет. Чую, близка моя смерть-кончина…

— То зря вы так, Дарья Даниловна, — с бесконечным состраданием в голосе говорила ей Лида и добавляла шепотом:-Мы с вами еще поднимем заздравную чарочку на встрече красных бойцов…

— Вас не покинем, — поддерживала Наташа. — Теперь мы вместе будем!

Однако не суждено им остаться вместе до конца. Не в их воле это было. На пятый день их разлучили: Дарью Даниловну оставили в камере, а девушек вывели во двор и посадили в кузов крытой машины. Спустя несколько минут к ним втолкнули Петю Орлова, Семена Берова и незнакомых мужчин из Каменки. В кузов вскочили пять охранников, и машина тронулась. Побледневшие доповцы тревожно переглянулись: уж не на Кучугуры ли? Но машина повернула в сторону переправы через Днепр, и у всех невольно вырвался вздох облегчения — везли в Никополь.

Семен всю дорогу не спускал с Лиды глаз. Разговаривать охранники не разрешали. Но они опять были все вместе, и это вливало в их измученные души надежду и бодрость. Говорят, на миру и смерть красна. Должно быть, и впрямь так. Сообща, скопом, плечо к плечу — все нипочем.

Никифора не посадили в подвал сельуправы, а, несмотря на ночь, с усиленным конвоем, не снимая с него впившихся в тело проволочных пут, повезли в Каменку. У ворот комендатуры подводу долго не пропускали во двор. Полицейский сержант Андрей Романенко ходил куда-то, докладывал. Наконец начальство разбудили, и оно дало указание поместить арестованного в камеру. Никифору развязали ноги и, держа его с обеих сторон за локти, повели. Сопровождающий унтер-офицер, тот самый, который был в Знаменке, зевая спросонок, с интересом оглядывал пойманного руководителя ДОПа.

В камере Никифору развязали руки. Первым делом он принялся их растирать: похоже было, что отморожены.

Боль в пальцах не дала ему заснуть в ту ночь. И не только боль. Мысль о том, что он так глупо влип со старухой Казимировой, мучила его не меньше.

Рано утром его повезли дальше, в Никополь.

С тоскливым удивлением он увидел, что подвода подъехала как раз к тому дому на Гамбургерштрассе, перед которым десять дней назад он стоял в толпе женщин и подростков. Эсэсовец, похожий на того, который выходил тогда на крыльцо, а может и тот самый, записал фамилию, имя и причину ареста Никифора, проставил день и часы доставки арестованного.

Едва только захлопнулась за Никифором дверь общей камеры, навстречу ему спрыгнул с нар коренастый, обросший щетиной парень. На лице у него вытанцовывалась кривая улыбочка, глаза смотрели со странным выражением.

— Шумбрат! — сказал он, легонько толкая Никифора в плечо.

— Семен! — узнал Никифор. — А где же?..

— Я здесь, — сказал Орлов, подходя. — Ты обо мне хотел узнать? — хохотнул он, видя удивление в глазах Никифора.

Трудно было узнать в изможденном человеке прежнего Орлова. Его смолисто-черный чуб острижен под машинку, щеки ввалились, при разговоре он пришептывал: верхняя губа была чем-то рассечена и вздулась.

— А где…

— Наташа, хочешь спросить? — перебил его Орлов. — Я о всех девчатах спрашиваю, — смутился Никифор.

— Через две камеры от нас, — ответил Семен. — Все там: Лида, Наташа, Анка, Нюся, Лена и Киля…

— С вами что за люди сидят? Какие-то зеленые хлопчики!.. За что их? — спрашивал Никифор, не переставая оглядываться.

Орлов, нагнувшись к его уху, прошептал:

— Из никопольской комсомольской организации. Выдал провокатор. Среди остальных есть уголовники и всякая шушера. Так что держи язык.

25. О СМЕРТИ И БЕССМЕРТИИ

Женские камеры были переполнены. Здесь сидели матери и жены советских работников, женщины, приютившие беглых военнопленных, арестованные при облавах и обысках.

В своей камере Наташа сразу же обратила внимание на группу никопольских девчат, приблизительно равных с ней по возрасту. Те держались особняком. Так же обособленно вели себя и Знаменские девушки; не только землячество, но общее дело, из-за которого все они и очутились здесь, выделяло их из остальных.