Двадцать дней без войны

о, прямо туда и поедут. Сам по расписанию должен был мыться позавчера, но воздержался, чтоб сходить вместе.

- После бани можем заехать сразу и на продпункт получить по вашему продаттестату.

- Еще не могу, рано, - сказал Лопатин. - Набрал в Москве вперед до тридцатого включительно. Теперь только под самый Новый год могу взять. А вместо продпункта забросьте меня на киностудию, у меня там дела.

- Я знаю. В телеграмме редактора было о цели вашего приезда.

- А чего ж вы Вячеславу Викторовичу не сказали?

- Не имел таких указаний. - Губер чуть заметно улыбнулся - не то над собой, не то над редактором.

- И вчера сюда к нему отказались зайти. Что у вас с ним, плохие отношения, что ли? - спросил Лопатин.

- Откуда! Просто неловко было перед ним. Организовал летом, к годовщине войны, его стихи для газеты, послал, - не напечатали без объяснения причин. Понял так, что поздно пришли.

Заказал еще одни. Я, конечно, не знаток в этом, но, по-моему, вышли неплохо, все правильно. А в ответ получил телеграмму:

больше не проявляйте инициативы, занимайтесь прямыми обязанностями. Он пришел ко мне позавчера с новыми стихами, а я мнусь... И правду сказать неловко. И врать не умею. Как после этого идти к нему в дом?

В комендантской бане, когда, помывшись, отдыхали в предбаннике, Губер пожаловался на редактора, что тот оставил без последствий его просьбы вернуться к фронтовой работе: "Работайте там, куда посланы". Вот и весь ответ!

Зная редактора, Лопатин подумал, что само желание Губера после тяжелого ранения вернуться обратно на фронт записано ему как плюс, но, наверно, интересы газеты стали поперек. Тем, как Губер работает здесь, редактор доволен, а если забрать его, надо искать другого. Но где найдешь другого, хорошего, который захочет вместо пего с фронта в Ташкент? А плохого не надо.

- Боюсь, как бы вам не пришлось дожидаться, пока ранят кого-нибудь и направят сюда на излечение, - сказал Лопатин.

- Сам уже думал об этом. Но как-то неудобно дожидаться такого случая. Вы, вернувшись в Москву, все же напомните ему еще раз.

- Будет сделано! - сказал Лопатин. Хотя в результате сомневался. Дружба дружбой, а в этом случае редактор может поставить на свое место, и даже с удовольствием. Не суйся не в свои дела! Вот если бы Губер никуда ие просился, сидел бы тут тихо, наверно бы, заело: как так, сидит второй год в тылу и молчит, не просится на фронт? Но говорить сейчас обо всем этом, расстраивать Губера не хотелось.

- Сын недавно из школы пришел, - сказал Губер, - и потребовал от меня, чтоб фамилию сменил. Ему кто-то в школе сказал, что отца из-за пемецкой фамилии обратно на фронт не пускают.

Спрашиваю: кто сказал? Молчит! Глупо, но не радует.

- А что, у вас в роду кто-нибудь из обрусевших немцев? - спросил Лопатин. - Я одного Губера, москвича, комиссара полка, в ополченской дивизии под Старой Руссой встречал. Там он потом и погиб. Не родственник?

- Если москвич, навряд ли! Вообще-то я привык себя хохлом считать.