Бумажный герой

Ты, Маркони, так и не наладил связь с внеположным миром? А то нас теперь даже перестали пичкать еженедельной политинформацией, хотя и лживой, – но мы, как опытные криминалисты, всегда умели там обнаружить улики истины. Ах, ты наладил? Так что же молчишь? Обнадежь нас хоть чем-нибудь. Наши стены аж трещат под напором внешних событий, трагических или же, наоборот, благотворных. Точно вам говорю – там полным ходом идет некая перестройка. Я же давно твердил, что назрели глобальные перемены, ибо противостояние двух социальных систем, можно сказать, двух утопий, причем вооруженных не только идеями, способно привести человечество к полному самоуничтожению. Если ж они каким-то образом придут к согласию, то ущемленным маргиналам, ловившим рыбку в мутной воде, только и останется слегка сотрясать мир индивидуальным террором, что все-таки наверняка лучше ядерной войны. Да, разочаровал ты нас, Маркони, бездарный радиотехник. Говоришь, сигналы мира невнятны – лишь только похрипыванье, похрюкиванье, писк, визг и другой информационный мусор. Разве ж это связь?.. Ага, вот и палата скептиков наконец подала голос. Вы, господа, предполагаете, что его и нет вовсе, нам запредельного мира, а это просто теоретическое допущение, призванное залатать прорехи в нашем миропонимании? Ничего не скажешь, блестящая, необузданно смелая гипотеза! Что правда, то правда – доказательств нет: пришельцы оттуда, вроде нас с вами, о нем повествуют столь различно и странно, что кажется, они лишь тут наконец прорвались к реальности из мира своих иллюзий, – а если кто уходит туда, так уж безвозвратно. И все ж не думаю, что это верная мысль, хотя в прорехах нашего миропонимания подчас свозит глухая стена. Но не сами ли мы ее возвели, в своем безумном, прямо скажу, безответственном индивидуализме? Тут мы себя воображаем несчастненькими: мол, мир от нас отрекся. Но и мы ведь оставили его без попечения. Мы тут воспитываем или, пускай, врачуем свои души, столь поглощенные собственной бедой, что для себя устранили мир как досадную помеху. У меня не слишком дисциплинированная или, может, ленивая совесть: то спит годами, то вдруг просыпается – гложет и гложет. Вот теперь я начал сомневаться: так ли высоко этичен наш поход отринутых в поисках блаженства? Не достойней ли разделить с миром его трагическую судьбу? Я не такой безумный эгоцентрик, чтобы вовсе не признавать существование окрестного мира, но сейчас, возможно, он и впрямь накануне гибели. Прислушайтесь, как надрывно, истинно завораживающе воют сирены и содрогается от недалеких взрывов наш дом, казавшийся таким надежным. Представьте, что рухнут стены, а снаружи – пустота: никого, ничего, ни родного, ни хотя бы чуждого.

Знаю, что ты хочешь сказать, Хам, наверняка напомнишь давний прецедент. Мол, весь мир погибнет, а нас упасет наш ковчежец, волшебная шкатулка. Выходит, что мы резерв человечества. Был бы рад согласиться… А что? Если достойнейшие завели мир в тупик, почему б не обратиться к недостойным. Почему б не пустить на волю наш плененный, отвергнутый гений, который пересоздаст мир согласно уже иному, не исключено, высшему здравомыслию, которое сейчас выглядит безумием, и учредит новое человечество. У вас есть возражения, господа скептики? Думаете, этот мир будет еще грустней прежнего, потерянного иль затерявшегося, коль мы туда прихватим свои душевные хвори? Но разве ж это хвори, господа? Это в большинстве чистейшие, человеколюбивые помыслы, уткнувшиеся в тупики ложно устроенного мира, это возвышенные чувства, которым мир так и не приискал имени. Почти уверен, что наши якобы хвори, есть, наоборот, наивысшее здоровье, а сейчас погибающий мир – болезненная галлюцинация. Коль он и впрямь погибнет, карта мира превратится в сплошное белое пятно, туда ему и дорога, этому не то чтоб неудачному, но, безусловно, неудачливому творению…

Вы всё спрашиваете, плывет ли корабль? Теперь и я в этом не уверен: глядите, как сейчас далеко видать из вон того иллюминатора, будто наш ковчежец, больше похожий на разбитое корыто, застрял на вершине Арарата. Все-таки размок наш бумажный кораблик, и океанские ветры сдули с него парус-перышко, которое – символ письма. Пусть нам не дождаться голубка с оливковой ветвью, но и так видно, что схлынули воды, поднимается пар от влажных полей. А там, вдали, повыше пригорка, сияет Остров Блаженных, до которого, вроде, рукой подать. Но океан вдруг иссяк, а к нему не доберешься посуху. Заканчивается наша игра, к которой вряд ли стоит относиться всерьез. По крайней мере, не серьезнее, чем к жизни. Вы, что ж, и впрямь подумали, что мы с вами обретем Блаженные Острова? Я-то был уверен, что вы отнесетесь к путешествию не менее здраво, чем я сам: увидите в нем род гимнастики для чувства, ума и воображения, на худой конец – просто хорошее развлечение. Речи и фантазии моих хватило, насколько хватило. Но как себе вообразить блаженство, коль ни разу его не испытал? Можно, конечно, попытаться сгустить когда-то пережитые мгновенья счастья, представить, как ты нырнул навечно в какой-нибудь радостный миг собственной жизни, но это все-таки по сравненью с истинным блаженством будет выглядеть мелкой подачкой судьбы. Итак, объявляю игру законченной, и вы, сухопутные мореходы, можете подсчитать выигрыш. Конечно, он вовсе не безмерен, но и не так уж мал. Я столько наговорил всякого разного, что из этой булки можно наковырять полный кулек изюма.

Что такое, господа, неужели бунт? Вот наконец-таки и прямо под конец – живое событие! Ну, господа, не побивайте меня камнями, – я ведь не пророк, а вольный или, скорей, даже невольный мыслитель, заплутавший в собственных же мозговых извилинах. И тухлыми яйцами не забрасывайте, как провалившегося политикана. Это я «шут гороховый»? Думаете, меня оскорбили? Всегда предпочту шутовской колпак императорской короне. Да и кто б другой сгодился в капитаны корабля дураков? Ах, я еще и провокатор? Может, и стукачом назовете? Какая-то бредовая шпиономания! Ого, вот это уж точно болезненный бред, уважаемая палата скептиков! Мол, игра затеяна, чтобы отвлечь ваше внимание от проделок ворюги-завхоза и обеспечить нашим тиранам их тайный побег? Это худшее оскорбление, поскольку я всегда строжайше, неукоснительно следовал интеллигентскому кодексу чести, воспитанному на столичной кухне, согласно которому быть доносчиком недостойней убийства и кражи серебряных ложечек. Да нужен ли им был осведомитель вроде меня, чье мировосприятие они объявили целиком превратным? Тут, среди нас, разумеется, нашлись намного большие реалисты. Не стал бы применять к этим одновременно палачам и жертвам суровые наказания, но их стоило б назвать поименно в назиданье будущим стукачам и палачам, на которых, увы, спрос никогда не иссякнет. Однако если администрация действительно сбежала, так наверняка позаботилась уничтожить архивы, чтоб все концы – в воду. Тогда, получилось, мы теперь вольные люди – без прошлого, которое – история нашей болезни, даже и без диагноза. Теперь мы – как все, поскольку и справку о безумии некому нам выдать, а на слово кто нынче поверит? Лишь отягощенные бременем свободы. Окажемся ли мы ее достойны, господа уроды и гении? Свершилась бескровная революция, сама собой, не снизу, не сверху, а откуда-то сбоку. Ворота распахнуты, нам больше нет препон, но выстроим ли мы новый дом из своих сокровеннейших упований, удастся ли нам собрать по крупицам собственные черты и душевные свойства в могучий образ гения современности, сотворим ли нерукотворный шедевр, который спасет мир, и, вообще, сумеем ли вырваться в дольний мир с этих бумажных страниц? Как думаешь, черная женщина, которая наша беда и отрада? Но что тебя спрашивать, коль ты ведаешь будущим, но не ведаешь будущего. Да и я смолчу – какой из меня-то провидец?

Ну, вот и конец, мои молчаливые спутники – теперь мутные тени на влажных стенах. Обними ж меня, моя траурная подруга. Чувствую, как уже переполнилась урна моих времян. Тяжелеют веки или века от непротекших слез…

О книге Александра Давыдова

«Бумажный герой: Философичные повести А. К.»

Эта книга – цельное произведение, объединенное общей темой и единым героем. Ее автора современная критика относит к «трудным» писателям. Однако труден он в первую очередь именно для филологов, поскольку, при безусловном уважении к его творчеству, им никак не удается вместить писателя в рамки нынешнего мейнстрима. Притом что, по мнению одного из интервьюеров Давыдова, Ю. Проскурякова, «пожалуй, ни о ком другом (из современных интеллектуальных писателей. – Ред.) не было столько высказываний рецензентов и критиков». Однако внимательный, непредвзятый читатель вполне способен воспринять и почувствовать эту действительно нетривиальную прозу, которой почти невозможно найти аналогов в современной литературе. Тому доказательство – многие сочувственные, а иногда и восторженные отзывы читателей, как не слишком искушенных, так и весьма именитых. Сам Давыдов в своих статьях отрицает собственную «элитарность», подчеркивая, что избегает каких-либо не общеизвестных контекстов; наоборот – адресуется ко всем и каждому, призывая к сотворчеству в разрешении краеугольных проблем бытия. Но при этом, уважая читателя, не упрощает трудноразрешимые вопросы, тем потакая сложившимся литературным вкусам и расхожим понятиям. В своей новой книге «Бумажный герой», своевольной и странной, он продолжает следовать этим принципам.