Любожид

Через какие-нибудь 10-15 лет москвичи в темной, голодной и полуразрушенной Москве, больше похожей на Берлин 1945 года, будут с изумлением и тоской вспоминать это время и ностальгически вздыхать по своему бывшему византийскому величию.

Конечно, и в том имперском блеске 1978 года взыскательный взгляд мог обнаружить объекты для критики, брюзжания или насмешки. Например, повсеместные и странные для иноземцев гигантские кумачовые транспаранты «Верной дорогой идете, товарищи!», «Под знаменем Ленина, под руководством партии – вперед, к победе коммунизма!», «Береги хлеб – наше богатство!» и «Уходя из квартиры – выключай электроприборы!». Но кто обращал внимание на эти лозунги? Кто выключал электроприборы? Кто берег хлеб? Кто сетовал, когда в гастрономе исчезали венгерские цыплята по рупь двадцать, но была болгарская тушенка по восемьдесят копеек? Кто возмущался, когда в пивных барах кончалось чешское пиво, но было «Жигулевское»?

Только диссиденты и жиды – вот кто!

Однако почти всех диссидентов, включая пособника империализма академика Сахарова, КГБ уже отправило на восток, а жиды сами уезжали на Запад.

В этот снежный и блистательный октябрьский вечер в разных концах столицы очередная сотня евреев освобождала московскую жилплощадь. Сто еврейских семей на восемь миллионов строителей коммунизма – разве это заметно? Разве это имело значение для такой могущественной державы, как Союз Советских Социалистических Республик?

И разве достойны эти люди книги?

Только такой же, как они, жид и отщепенец, вообразив себя еврейским Пименом и Солженицыным, мог в столице мира среди ее героических будней шмыгать по задворкам, выискивать каких-то недобитых диссидентов, адвентистов, татар и прочих предателей Родины и записывать в свои тетрадки их грязные антисоветские инсинуации.

Однако и этого летописца не было дома уже больше суток. Позавчера, накануне своего исчезновения, Лев Рубинчик переснял фотоаппаратом «Зоркий» все шесть тетрадей своей «бесценной рукописи», за ночь проявил эти восемь пленок и высушил, а утром разрезал их на куски по пять кадров. Затем сложил пленки в конверт, взял свою рукопись, сказал жене, что нашел канал, и исчез на своей бывшей машине, которую теперь арендовал у ее нового владельца за тридцать рублей в день. А Неля на такси отвезла детей к своим родителям и весь остальной день провела в Министерстве культуры, умоляя инспекторшу Собачникову осмотреть и опечатать уже не ту итальянскую скрипку, с которой она была на комиссии в Новодевичьем монастыре, а другую – советскую, производства скрипичной фабрики «Заря». Следующий приемный день этой оценочной комиссии приходился на пятницу, а Рубинчики уезжали в четверг, и дочка могла вообще оказаться без скрипки, если Неля не сможет уломать эту Собачникову снизойти до нее хоть на пару минут. Но Собачникова была занята то на совещании по проведению советско-сирийского музыкального фестиваля, то на проработке инструкций повышения музыкальной культуры сибирских школьников, то в очереди за фасованной шведской телятиной, болгарскими помидорами «лечо» и египетскими мандаринами, которые в преддверии ноябрьских праздников продавали в министерской столовой.

Изматывая свою душу ожиданием, с заострившимися до ожесточения чертами лица, потная под тяжелым зимним пальто, Неля упрямо стояла в коридоре под дверью с табличкой «СОБАЧНИКОВА 3.А.» и двумя руками держала детскую скрипку в черном футляре.

Мимо Нели проходили инструкторы и инструкторши Управления детского и юношеского музыкального образования и Управления народного музыкального творчества, инспекторы Отдела исполнения классической музыки и Управления массовой песни, члены Коллегии национальной музыки братских республик и сотрудники Комиссии по музыкальной культуре малых народов СССР. Почти половина их были Нелины знакомые или даже соученицы по консерватории, в которой она провела практически всю жизнь – сначала в школе для одаренных детей, потом студенткой, а затем аспиранткой, ассистентом профессора и, наконец, и.о. профессора по классу фортепиано. Музыкальная Москва, как и любая музыкальная столица мира, – это клановое общество, здесь все знают друг друга, и здесь хорошо известно, что управлять музыкальным искусством идут в Министерство культуры те, кто сам играть не умеет. Ну, а также жены и дети партийной номенклатуры, окончившие музыкальные вузы.

Но теперь именно они – те, кто еще три месяца назад при встрече с Нелей бросались ей на шею как лучшие подруги, лицемерно жалуясь на свою «нетворческую», бюрократическую работу, – теперь все они проходили мимо нее, намеренно не глядя в ее сторону. При этом их лица приобретали выражение монашек, которых оскверняло даже само появление этой предательницы Родины в их высоком и святом учреждении.

Неля терпела. Чем демонстративней было их брезгливо-высокомерное отчуждение, тем ожесточенней она приказывала себе выстоять тут, несмотря ни на что. Конечно, другая на ее месте гробанула бы эту чертову скрипку о стену, выругалась матом – «Да подавитесь вы вашими сраными скрипками!», хлопнула бы дверью и ушла! Но только не еврейская мать. Ради ребенка еврейская мать может вынести то, что русский человек может вынести только ради Родины – стать Зоей Космодемьянской, генералом Карбышевым и Александром Матросовым.

Все-таки – наконец! – Собачникова появилась. Она шла из министерского буфета, держа в каждой руке по авоське с пакетами предпраздничных наборов, и эта удача озаряла ее лицо. Но при виде Нели Рубинчик на этом лице появилось выражение зубной боли. Одна такая гримаса могла превратить посетителя в знаменитого летчика Гастелло, который, как известно, швырнул свой самолет на ненавистные вражеские танки. Но Неля и тут пересилила себя. Она оторвала плечо от стены и сказала искательно и униженно:

– Зоя Андреевна!…

– Хорошо! Ладно! – с барским презрением прервала ее Собачникова, чье сердце, возможно, все-таки потеплело после удачной покупки не одного, а сразу двух праздничных наборов. – Заходите!

– Ой, спасибо! – На глазах Нели появились даже слезы благодарности, так не поверила она своей удаче. – А то, понимаете, мы завтра уезжаем. А…

– Только не надо мне ничего объяснять! – раздраженно прервала ее Собачникова, уже, кажется, пожалев о своем секундном великодушии. – И не закрывайте двери! – Она прошла за свой стол, сложила пакеты с продуктами на нижнюю полку служебного сейфа и повернулась к Неле: – Значит, так. Одна я вашу скрипку смотреть не буду. А то подумают, что я у вас взятку взяла. Выйдите в коридор, возьмите любого нашего сотрудника, и при нем я оценю вашу скрипку. Только быстрей, у меня пять минут…

– Спасибо! – Неля вылетела в коридор и лицом к лицу столкнулась с отцом своей бывшей ученицы. – Артем Викторович! Здравствуйте! Будьте добры…

Но, увернувшись от нее, Артем Викторович поспешно ушел по коридору и шмыгнул в свой кабинет. Неля круто повернулась навстречу идущим из столовой трем сотрудницам министерства:

– Девочки! Помогите! Всего две минуты! Осмотреть скрипку! – Она знала их всех, но они – все три – прошли мимо нее, как мимо пустого места. – Света! – крикнула Неля в отчаянии одной из них. – Я же тебя к гинекологу устроила! На первом курсе! Ты помнишь?

Но и Света ушла по алой ковровой дорожке, не повернувшись.

Неля, еще не веря в такую стремительную потерю удачи, рванула ближайшую дверь с табличкой «Коллегия Управления массовой песни». Однако там, за дверью, шло обсуждение новой песни, посвященной строителям БАМа: миниатюрная блондинка Александра Пахмутова, автор почти всех советских шлягеров, сидела за роялем; рядом с ней располагался в кресле тучный поэт Добронравов, а знаменитый эстрадный певец Иосиф Кобзон, прикрыв лысину черным париком, пел членам коллегии разные варианты текста. Сидя в креслах вокруг рояля, все десять членов коллегии уже несколько часов подряд старательно и вдохновенно помогали композитору и поэту «довести песню до кондиции» с тем, чтобы через несколько дней новый шлягер – жизнеутверждающий и мобилизующий на ударный труд – хлынул из всех радиостанций: