Телесные повреждения

— Это плохой человек, — произносит она. — Не имей с ним ничего общего.

И протягивает Ренни большой пластиковый пакет, полный сырных палочек. Из-под козырька кепки с темного морщинистого лица выглядывают ее глаза. Ей должно быть не меньше семидесяти, но точно сказать трудно. Глаза яркие, открытые, озорные, глаза настороженного ребенка.

— Это мой внук, — говорит она. Распахивает пальто, и перед Ренни открывается оранжевая майка, на которой большими красными буквами написано принц мира.

Ренни никогда раньше не видела религиозных маньяков так близко. Когда она училась в университете, ходили слухи, что студент с экономического факультета однажды ночью пробежал по общежитию с воплями, что он прародитель Девы Марии, но это списали на предэкзаменационную усталость.

Ренни улыбается как можно естественней. Если эта женщина считает себя святой Анной или еще кем-нибудь в этом роде, лучше ее не расстраивать, по крайней мере, не в очереди на таможню. Ренни берет несколько сырных палочек.

— Да, это мой внук, — говорит женщина. Она чувствует, что ей не верят.

Подходит ее очередь, и Ренни слышит, как она говорит таможеннику визгливым голосом.

— Создашь мне проблемы, мой внук надерет тебе задницу.

Это, похоже, производит нужный эффект, таможенник немедленно проштамповывает ее паспорт, и она проходит.

Когда он подходит к Ренни, то, видимо, чувствует, что должен быть в два раза строже. Он изучает ее паспорт, хмурится, разглядывая визы. Он носит толстые очки и сдвигает их на кончик носа, а паспорт держит на вытянутой руке, как будто от него дурно пахнет.

— Рената Уилфорд? Это вы?

— Да, — произносит Ренни.

— Не похоже на вас.

— Плохая карточка, — говорит Ренни. Она знает, что похудела.

— Пропусти ее, парень, — окликает его один из полицейских, но таможенник игнорирует его слова.

Он злобно смотрит на нее, потом на фотографию.

— Какова цель визита?

— Простите? — Ренни делает усилие, чтобы понять вопрос. Она оглядывается в поисках доктора Минога, но того не видно.

— Что вы здесь делаете? — Он таращится на нее, его глаза увеличены линзами.

— Я писательница, — говорит Ренни. — Журналистка. Пишу для журналов. Делаю путевой очерк.

Человек бросает взгляд на двух полицейских.

— О чем вы собираетесь здесь писать? — спрашивает он.

Ренни улыбается.

— О, как обычно, — говорит она. — Вы же знаете, рестораны, достопримечательности, все такое.

Таможенник фыркает.

— Достопримечательности, — произносит он. — Тут не разбежишься.

Наконец, штампует ее паспорт и пропускает.

— Пишите хорошо, — говорит он, когда она проходит мимо. Ренни думает, что он ее поддразнивает, как это сделал бы его коллега в Хитроу, Торонто или Нью-Йорке. Они бы сказали: «Удачи, солнышко, или милочка, или дорогая». Они бы улыбнулись. Но когда Ренни оборачивается, чтобы улыбнуться в ответ, то видит, как он смотрит прямо перед собой, через стекло на летное поле, где в темноте самолет уже развернулся и теперь заходит на взлет между рядами белых и голубых огней.

Ренни меняет немного денег, затем выжидает, пока усталая женщина в униформе пошарит в ее сумочке и чемоданах. Ренни говорит, что ей нечего заносить в декларацию. Женщина делает пометку мелом на каждом чемодане, и Ренни проходит сквозь дверь в главный зал. Первое, что она видит, это большой плакат, который гласит: ПОДНИМАЕТ НЕ ТОЛЬКО НАСТРОЕНИЕ. ВАС СЛОВНО ПРИШПОРИВАЕТ. Нарисован петух. Оказывается это реклама рома.

Снаружи толпа народа, это шоферы такси, и Ренни идет с первым же, который берег ее за локоть. В обычной ситуации, она бы с ним поговорила, расспросила бы: пляжи, рестораны, магазины. Но слишком жарко. Она погружается в зефироподобную обивку машины, пережиток пятидесятых, и шофер чересчур быстро едет по извилистой узкой улице, гудя на каждом повороте. Машина едет не с той стороны дороги, и Ренни не сразу вспоминает, что на самом деле это английская система.

Они взлетают на пригорок, мелькающие дома трудно различить. Фары выхватывают из темноты крупные кусты, обрамляющие дорогу, с пышными красными и розовыми цветами, они напоминают Ренни бумажные цветы на школьной вечеринке. Теперь они уже в освещенной части города. На перекрестках и перед магазинами толпы людей, но они не гуляют, а просто стоят или сидят на ступеньках или стульях, словно в комнате. Через открытые двери струится музыка.

На некоторых мужчинах вязаные шерстяные шапочки, как стеганые чехлы для чайника, и Ренни поражается, как они могут в них выдерживать в такую жару. Они поворачивают головы вслед за такси и некоторые машут и кричат, скорее водителю, чем Ренни. Она начинает ощущать себя очень белой. Она напоминает себе, что их черные не такие, как наши: затем соображает, что под «нашими черными» она подразумевает злобных негров в Штатах, в то время как «наши» должно означать именно этих. Выглядят они вполне дружелюбными.

Тем не менее, Ренни находит их праздность раздражающей так же, как и у себя на родине. Слишком это напоминает тинэйджеров на рыночных площадях, стадо. Она вдруг обнаружила, что действительно уже не дома. Она вне его, снаружи, к чему так стремилась. Разница между домом и островом скорее не в том, что она здесь никого не знает, а в том, что никто не знает ее. В некотором смысле она невидима. В некотором смысле она в безопасности.

Когда Джейк съехал, естественно образовался вакуум. Что-то должно было его заполнять. Может быть, тот человек с веревкой не столько ворвался в ее квартиру, сколько был брошен туда под действием сил гравитации. Это тоже подход, подумала Ренни.

Однажды она сочинила вокруг этого человека целую историю, которая вполне бы сгодилась для ланча, как приправа к фруктовому салату. Но что-то удерживало ее от этого, и она не могла сказать наверняка, что именно. Она носила эту историю в себе, возможно, потому, что не было конца или потому, что Ренни не представляла себе лица этого мужчины. История получалась безликой. Когда Ренни бывала в городе, то гуляя по улицам, она по-новому смотрела на проходящих мужчин: это мог быть один из них, это мог быть кто угодно. Она чувствовала себя причастной, хотя ничего такого не сделала, да и ей тоже ничего не сделали. Ее разглядывали, чересчур откровенно, ее лицо смяли и исказили, разрушили, некоторым образом присвоили, она не могла понять, как это произошло. Так что для ланча все-таки не годилось. Кроме того, Ренни не хотела, чтобы ее считали мужененавистницей, а когда рассказываешь подобные истории, это неизбежно.

Первое, что она сделала после ухода полицейских, — вставила замок. Затем укрепила задвижки на окнах. И все равно, ее не покидало чувство, что за ней наблюдают, даже когда она была в комнате одна при закрытых дверях и задернутых занавесках. У нее появилось ощущение, что кто-то бывает в квартире в ее отсутствие, заглядывает в шкафы, холодильник, изучает ее. Когда она приходила домой, ей казалось, что запах в комнатах изменился.

Она начала видеть себя со стороны, как будто бы была движущейся мишенью у кого-то на прицеле. Она даже слышала безмолвный комментарий: в настоящий момент она открывает банку консервированных кальмаров, готовит омлет, ест его, моет посуду, сидит в гостиной, встает, идет в спальню, снимает туфли, выключает свет.

Ей стали сниться кошмары, она просыпалась в поту. Как-то ей привиделось, что рядом с ней в постели кто-то лежит, она могла ощутить чужие ноги и руки.

Ренни решила, что она глупа, а возможно, и невротична. Ей совсем не хотелось превратиться в одну из тех женщин, которые бояться мужчин. Это твой собственный страх смерти, говорила она себе. Вот почему ты шарахаешься от любого кресла. Ты думаешь, что умираешь, хотя и спасена. Ты должна быть благодарна, ты должна быть безмятежна и спокойна, а вместо этого ты приписываешь все какому-то трагическому року, который больше тебя не коснется. Забудь об этом поскребывании в окно, которое тебе послышалось прошлой ночью.

Все это было бы забавно, но человек действительно существовал; он был захватчиком, и в какой-то момент она поняла, что больше ничего не хочет о нем знать. Кусок веревки являлся уликой и полиция забрала его с собой, но веревка была и посланием, это была чья-то извращенная идея любви. Она видела моток веревки каждый раз, когда шла в спальню, он лежал на кровати, хотя его уже давно там и не было.