Преданное сердце

– Ты уже видел почту? – спросила она.

– Нет.

– Советую посмотреть.

На подносе лежала стопка писем от Эрики. Еще перед поездкой в Атланту я получил от нее два письма, но тогда мамы не было дома, так что эти были первые, которые она увидела.

– Надеюсь, ты не станешь утверждать, что она написала тебе восемь писем и между вами ничего нет?

– Не стану; между нами действительно что-то есть.

– Господи, за что мне такое наказание? Ну зачем, скажи, ты связался с этой девкой? Неужели ты не понимаешь, что ты со мной делаешь? Неужели в тебе нет ни капли жалости?

– Я полагал, что имею право распоряжаться собственной жизнью, как сочту нужным.

– Ах, как сочтешь нужным? Значит, ты считаешь нужным поломать себе жизнь ради какого-то ничтожества? Ради немецкой потаскушки, которая и по-английски-то неизвестно как говорит?

– Да, я считаю, что должен жениться на Эрике. Это лучшая девушка, которую я когда-либо встречал. И если ты боишься, что мы вас хоть как-то стесним, то напрасно: через несколько дней я уезжаю в Берлин, и мы будем жить там.

– Ах вот как! Чудесно! – Она налила себе еще немного виски. – Так вот что я тебе скажу. Я отдала двадцать пять лет своей жизни не для того, чтобы видеть, как ты губишь свою жизнь. И я не собираюсь на это смотреть. Пожалуйста – убирайся в свою проклятую Германию, женись на этой шлюхе! Но учти – меня ты больше в живых не увидишь. В день твоего отъезда я пойду в гараж, запру дверь и включу мотор. И не надо приезжать на похороны. Я не хочу, чтобы ты суетился у гроба, делая вид, что будто это для тебя имеет какое-то значение. Я не могу запретить тебе уехать, но я не обязана стоять и смотреть, как ты коверкаешь себе жизнь. Я сделала для тебя достаточно, чтобы иметь такое право.

Я никогда не видел маму такой: никогда не видел, чтобы она пила неразбавленное виски, никогда не видел, чтобы она выходила из себя, никогда не слышал от нее угроз. Я обнял ее за плечи и сказал: «Прости». Она закрыла лицо руками, потом проговорила: "Хэмилтон, за что ты со мной так?" Я привлек ее к себе, снова сказал: «Прости», и вышел. Пройдя по коридору, я увидел через дверь кабинета отца, сидевшего за письменным столом. Перед ним лежала чековая книжка и счета.

– Хэм, – окликнул он меня, – можно тебя на минутку?

Я вошел. Отец сидел, не отрывая взгляда от стола.

– Мы ведь никогда с тобой много не разговаривали, а? – спросил он.

– В общем-то нет.

– Странно – столько лет живем вместе и ни разу как следует не поговорили.

– Наверно, не мы одни такие.

– Я вот тут пытался себе представить, каким я должен тебе казаться. Мне пятьдесят – по-твоему, должно быть, я старик. Я в твоем возрасте считал, что если человеку пятьдесят, то ему пора на покой – дальше наступает закат жизни.

– Я знал весьма активных людей, которым было больше пятидесяти.

– Но теперь я считаю, что старик – это тот, кому за семьдесят. Я чувствую себя тридцатипятилетним, и когда вспоминаю, сколько мне на самом деле, у меня возникает ощущение, будто надо мной подшутили.

– Ты выглядишь моложе своих лет.

– И то же самое с моей практикой. Чем дальше, тем больше кажется, что я только-только начинаю. Дома я редко говорю о делах: и слушать скучно, и похвастаться, по правде говоря, было особенно нечем. И то – разве название адвокатской конторы "Дэйвис, Хупер и Вон" мелькает в газетах? Разве к нам обращается много крупных клиентов? Так что ты, наверно, считаешь меня средненьким адвокатом. Не вышло из меня того, что должно было бы выйти. Как-никак, я окончил Вандербилтский и Вирджинский университеты.

– Тебя интересовали другие вещи, кроме работы.

– Ты имеешь в виду историю? Да, историю я люблю. Явления начинаешь осознавать только тогда, когда они уже прошли. Мне, например, Джеймс Поук понятнее Фрэнка Клемента. [74]

– Как, думаю, и большинству людей.

– Но я позвал тебя не для исторических бесед. Сколько ни прячься в прошлом, а не убежишь от того, что думают о тебе другие. Люди ведь первым делом на что смотрят – на твое имя и состояние, а у меня и то и другое довольно-таки скромное.

– Тебе не кажется, что большинство людей в твои годы чувствуют то же самое?

– Все может быть. Но сейчас впервые за долгое время наметился просвет. Появился шанс получить работу, которая позволит нам по-настоящему развернуться. Никто больше не будет тупо на тебя пялиться, услышав, что ты работаешь в адвокатской конторе "Дэйвис, Хупер и Вон". Догадываешься, что это за работа?

– Боюсь, что да.

– Симс Колдуэлл собирается провести реконструкцию в "Камберленд Вэлли", и он спросил нас, не можем ли мы подключиться к этому делу. Если мы действительно станем их представителями, это будет значить очень многое. На нас посыпятся новые клиенты, и клиенты крупные. Наконец-то я смогу заработать достаточно, чтобы обеспечить всем нам пристойную жизнь. И наконец-то я начну пользоваться влиянием. Тебя это смущает? По-моему, я никогда не говорил с тобой так откровенно.

– Мистер Колдуэлл уже обещал вам эту работу?

– Во всяком случае, активно намекал.

– Если я женюсь на Саре Луизе, "Камберленд Вэлли" наймет вас заниматься их делами?

– Что-то в этом роде. Разумеется, у них есть свои адвокаты, так что нам достанется только часть дел.

– Мистер Колдуэлл сказал, что все это зависит от того, женюсь я на ней или нет?

– Так он никогда не скажет.

– Но именно это он имеет в виду?

– Учти, я ни о чем тебя не прошу. Но прежде чем принять решение, необходимо узнать все факты. Надо спросить себя: а как мое решение отзовется на других людях? Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалел о том, что я в свое время не объяснил, насколько важен для меня твой брак с Сарой Луизой. Впрочем, главное – это чтобы ты был счастлив. Мы с матерью всегда так считали.

– Мы с ней только что говорили об этом на кухне.

– Не сомневаюсь, что она думает так же. Твое счастье для нас – на первом месте.

Мамина угроза покончить с собой и папины слова о том, что моя женитьба на Саре Луизе проложит ему путь к славе и богатству, повергли меня в замешательство. Чем усерднее я искал выход из создавшегося положения, тем яснее становилось, что найти мне его не удастся. Наутро я достал свои старые теннисные ракетки и поехал в наш клуб сразиться с тамошним тренером. Около одиннадцати я должен был позвонить Саре Луизе, чтобы договориться о встрече. Набирая номер, я вдруг подумал, что с большим удовольствием поиграю с ней в теннис, чем буду слушать разговоры. Она сказал, что согласна и обещала тут же приехать. Перекусив в баре, мы отправились на корт и играли до самой темноты. Когда игра окончилась, Сара Луиза упала на стул и сказала:

– Хэмилтон, я и не знала, что ты так увлекаешься теннисом.

– Просто неожиданно захотелось поиграть.

– Сколько мы сыграли сетов?

– Семь.

За ужином Саре Луизе так хотелось пить, что она уговорила два бокала пива, в результате чего в кино, куда мы потом поехали, она задремала. Мы смотрели "О мужчины! О женщины!" с участием Дэна Дейли и Джинджер Роджерс. Внешне между Джинджер и Эрикой не было ровным счетом ничего общего, но что-то в ее голосе и соблазнительных манерах заставило меня моментально вспомнить Эрику. Когда я разбудил Сару Луизу и она спросила, интересный ли был фильм, я не мог ничего ответить: ведь сеанс я мысленно пробыл в Берлине. На обратном пути Сара Луиза снова заснула. Пробудившись неподалеку от дома, она было сделала движение, чтобы расстегнуть мне брюки, но когда я убрал ее руку на место, не стала возражать.

На следующее утро, прихватив ракетку, я снова отправился в клуб, снова встретился там с Сарой Луизой, и мы снова играли до тех пор, пока она не обессилела. Она так раскраснелась, что я на секунду испугался: а вдруг у нее будет солнечный удар? Был ли такой случай, чтобы кто-нибудь в этом возрасте умер от солнечного удара на теннисном корте? Прискорбно, конечно, но это был бы выход. За ужином она опять выпила два бокала пива и опять задремала в кино. На этот раз мы смотрели «Хижину» с Авой Гарднер и Стюартом Грейнджером. Сара Луиза спала, положив голову мне на плечо, а я все думал, что у Авы такие же глаза и та же страстная внешность, что и у Эрики. И опять Сара Луиза спросила меня про фильм, и опять я не мог ничего ответить, и опять на обратном пути она спала, оставив мой член в покое.