Цепь в парке

Джейн возвращается одна, без Терезы, вид у нее загадочный, словно ей только что открыли невероятную тайну.

Сапожник провожает их в сад. Жерар вытирает масляные руки прямо о штаны.

— Ты сегодня весь день провел один, тебе, наверно, было несладко. — Папапуф треплет его по плечу. — Но мы вспоминали о тебе, я обязательно поговорю с дядей. Не волнуйся.

Жерар включает зажигание, мотор тарахтит, и Папапуф напоследок грозит им пальцем:

— Не вздумайте уплыть в свадебное путешествие. Ты еще плохо знаешь ее, Пьеро, она такая злюка. Повремени.

Крепко сжимая руками руль, Жерар смотрит вперед, лицо у него бесстрастное, но ведет он машину с удовольствием, это сразу заметно даже по тому, как он тормозит на красный свет.

— Уже отплыли! — разочарованно говорит Джейн.

Один пароход под мостом, его огни сверкают гораздо ярче, чем в прошлый раз, и вода вокруг кажется гораздо темней; другой только что отошел от пристани, и видно, как люди на палубе машут руками. Жерар высадил их на маленькой улочке, проезд к порту был занят длинной вереницей встречных машин.

Одной рукой он придерживает старое серое одеяло, перекинутое через плечо, в другой у него сумка с пикника. Джейн вприпрыжку бежит впереди, ее желтое платьице плывет против течения в толпе людей, покидающих пристань.

Вдруг она останавливается, дожидаясь его, ей не терпится что-то ему рассказать, она даже несколько раз открывает рот, но он еще далеко, все равно не услышит,

— Изабелла ждет ребенка! — она бросает ему эти слова, как мячик.

Он молчит, потому что не знает, что ему на это ответить, тем более ей, и сожалеет о том, что она, сама того не зная, отравила ему всю радость, напомнив об этой стороне жизни, которая кажется ему теперь чуть ли не самой главной, и он не может взглянуть на нее, не отшатнувшись, и рот у него снова словно забит грязным снегом.

— Тереза об этом и хотела со мной поговорить. Представляешь, ребенок-то может быть больной, вот они все там и сходят с ума, но перед Изабеллой вида не показывают, притворяются, что ничего не знают. А я видела солнечное затмение.

— Затмение? — переспрашивает он, радуясь, что она заговорила о другом.

— Ну да, когда луна легла на солнце. Я не заметила, пели ли птицы, потому что они все глядели через кинопленку и так громко разговаривали.

— Через кинопленку?

— Говорят, если смотреть просто так, можно ослепнуть.

— Значит, я, может, больше никогда тебя не увижу. Я смотрел на эти огненные руки без всякой пленки.

— Каков обманщик, а? Во всех газетах об этом писали. А он-то еще делал из этого секрет, как будто сам собирался погасить солнце.

— Но все же белые цветы умерли, — говорит он, чтобы скрыть свое разочарование.

— Раз уж мы решили бежать, я хочу сегодня поговорить с Эмили. Знаешь почему?

— Нет. Может, ты подобрела?

— Просто я поняла, почему она тоже ушла из дома.

— Почему?

— Я не могу объяснить, но я поняла. И все равно она могла бы хоть изредка меня навещать.

Толпа рассеялась. Вот и второй пароход проплывает под мостом, оставляя на воде сверкающий шлейф, который гораздо длиннее, чем он сам. Несколько рабочих еще суетятся у портового склада.

Значит, человек в голубом насквозь фальшивый. Он, как и все взрослые, с легкостью обманывает детей, пользуясь тем, что взрослые знают гораздо больше. Затмение! Значит, ему было заранее известно, что наплывут облака и солнце скроется. До чего же просто взрослым вмешиваться в их игры и делать вид, будто они играют всерьез, а на самом деле у них ведь есть фора по крайней мере в десять очков, потому что они наперед знают, чем кончится игра, а все чудесное для них просто игрушка, в которую играют, пока хочется, и которая быстро надоедает, как любая бесполезная вещь. Человек в голубом притворился, будто не хочет больше притворяться, он играл в эту игру только с ними. И Джейн была права, что сразу заподозрила обман, когда он уплыл с ее сестрой, впрочем, с сестрой или с другой какой дамой — разница невелика. Он признается себе, что в глубине души все-таки надеялся уплыть вместе с ним — это и был бы тот самый праздник, которого он так терпеливо и долго ждал. Но теперь он видеть его не желает. Его обманули, в который раз обманули, пора бы уже перестать удивляться.

— Пошли, — говорит он. — Пароходы отплыли.

Он поворачивается к ней спиной. Но Джейн хватает его за рукав.

— Ну уж нет! Зачем тогда было вообще приходить? А как же он? А моя сестра?

— Он обманщик. Слышать о нем больше не желаю, — отвечает он мрачно.

— Но ведь он все-таки не говорил, что сам устроит это затмение. Я хочу есть, Пьеро.

— Ладно, поешь. Не знаю, что мама Пуф туда положила. Они-то все отравились.

Он расстилает одеяло на склоне. Они усаживаются, поставив сумку между собой.

— Как ты можешь злиться в день нашей свадьбы? Погоди, я расскажу Папапуфу, кто из нас настоящий злюка.

Она достает бутерброд и ест с глубокомысленным видом. А для себя он вылавливает из сумки печенье.

— И вообще хватит про него, все равно он не пришел. А как ты думаешь, насчет подводной лодки он правду сказал? — спрашивает она с набитым ртом.

— Конечно, на ней он и уплыл.

И тут они видят его, он идет прямо к ним, узнают его фигуру, его походку, потому что он еще далеко и лицо рассмотреть невозможно.

— Вы пригласите меня к столу? — кричит он.

— Где Эмили? — спрашивает Джейн.

Не отвечая, он садится напротив них на мокрую траву. Он опять весь в голубом, но изменился до неузнаваемости, словно на этом пароходе состарился лет на десять или безумно устал, возвращаясь вплавь. Он без галстука, костюм весь мятый и грязный, волосы всклокочены, а главное, он небрит, оброс щетиной, которая в сумерках кажется голубоватой, как сталь револьвера. И голос его вроде тоже изменился, может, просто потому, что он кричал издалека. Он сразу решает выяснить все до конца.

— Вы лгун. О затмении писали в газетах.

— О мертвых тоже пишут в газетах, а их не увидишь.

Да, он не ошибся, у голоса словно тоже отросла щетина. Голос постарел, да не на три дня, а гораздо больше и звучит уже не за его спиной, как прежде, а, наоборот, где-то впереди, по меньшей мере за целый фут ото рта.

— При чем здесь мертвецы?

— Они — наше будущее. Так же как море, которое мешает любви, потому что его не выпьешь. А в газетах пишут только о смерти. Никогда не читайте газет.

— Где Эмили? — нетерпеливо спрашивает Джейн.

— Вы отращиваете бороду?

— Раз я теперь не притворяюсь, зачем ее брить?

— Но я все-таки хочу знать, где Эмили. — Джейн напускает на себя высокомерный вид.

Голос, заросший щетиной, живущий сам по себе, таинственно вопрошает:

— Где Эмили? Об этом знает только голубая вода и белые цветы, которые умерли. Эмили тоже стала голубой, как небо, как море. Разве отыщешь ее среди этой голубизны? Она теперь капля в море — это все, что я знаю.

— Ну, если вы не прекратите болтать разную чушь, мы уходим. Уже совсем стемнело.

— У тебя очень красивое платьице. Ты похожа на бабочку.

— Мама Пуф мне уже это сказала.

— Но ты бабочка дневная, а не ночная. У тебя такой же голос, как у Эмили. И мне больно его слушать. Он хватает крепче, чем рука.

Конечно, этот человек лгун и обманщик, но сегодня вечером он играет в игру, которая и раздражает, и завораживает, и пугает. Про голос Джейн он сказал правду, только он был уверен, что, кроме него, этого никто не знает, а теперь у него украли тайну, которой он ни с кем не хотел делиться.

— А где сейчас ваш вагон с косулями? Вы все еще в стране Великого Холода? А как поживает Балибу?

— Балибу умер, — просто говорит он.

— Эмили тоже, — так же просто отвечает тот.

Джейн вскакивает и смеется недобрым смехом:

— И о ней писали в газетах, видно, так надо понимать?

— Вполне возможно, ведь они же подбирают все, что мертво.

— Пошли отсюда, Пьеро! Он совсем рехнулся. Я боюсь его.