Судить Адама!

– Да закрутили меня звонками, бумагами, производство встало, рабочие без денег… Вы уж дайте в нынешний номер.

– Дадим, дадим, – откликнулся Мухин, не переставая строчить. – Так все, говорите, встало?… Прекрасно, великолепно!

Ручьев удивленно поднял плечи, а Комаровский рассердился на Мухина:

– Ты не строчи, а бери фотокамеру и сделай парочку снимков. Дадим с его портретом. Мой текст, твой снимок.

– Ну нет! Материал не ты нашел, пишем вместе.

– Привет! А кто тебя позвал из комнаты, не я?

– Ну и что? Ручьев-то сам пришел, не ты же его привел.

– Перестаньте! – страдальчески попросил Ручьев. – Не в этом же дело. Вы дайте объявление, и все.

Газетчики переглянулись и отрицательно замотали нестрижеными, косматыми головами.

– Объявление давать нельзя, – сказал Комаровский.

– Ни в коем случае! – поддержал Мухин.

– Такая благодатная тема, такой сюжет! Мы напишем фельетон, это прозвучит обобщающе, сильно, мы ударим по бюрократизму… Нет, объявление никак нельзя.

– Правильно, Комар. В десять строк выложить такую тему. Ни в коем случае! Нет и нет! Это же гвоздевой материал, это… – Он щелкнул пальцами, причмокнул.

Ручьев рассердился:

– Материал? Там же все встало, нам работать надо, жить.

– Ничего, пару дней подождете, – сказал Комаровский.

– Нет, давайте сейчас. Я требую!

– Требуете? На каком основании? Мы же не знаем, съели вы ее или нет – документ нужен.

– Какой документ, когда я сам ее съел, сам! – Ручьев показал синий еще язык.

– О, вот это деталь! – Газетчики опять схватились за блокноты.

– Мы напишем фельетон, – пообещал Мухин, – мы развенчаем прежде всего Башмакова и башма-ковщину.„

– Пишите хоть десять, но дайте сейчас объявление! – взмолился Ручьев, вставая. – Нам же нельзя без печати, все встало, свадьба у Чайкина с Ниной может не состояться…

Газетчики опять застрочили.

– Даже свадьба! Отличный штрих, спасибо, Ручьев. Такой фельетончик испечем, пальчики оближете!

– Да, да. А объявление не дадим. Не можем. Не имеем права без документа.

– Где же я его возьму?

– Не знаем, это не наше дело.

В редакционную комнату вплыла распаренная, мокрая Смолькова, но едва увидела Ручьева, воспрянула:

– Во-от вы где! Ну нет, от меня не скроетесь… Уфф! – Она плюхнулась на диван, достала из сумочки платок и принялась вытирать лицо и грудь в широком вырезе платья.

Газетчики переключились на нее.

– Директор восьмилетней школы, если не ошибаюсь? – спросил Мухин. – Очень интересно.

– – Уфф, вам бы такой интерес… Сил нет, с утра бегаю…

– Не слушайте ее, по своей глупости бегает, – решил отбиться Ручьев.

– Я – по глупости?! – Смолькова с неожиданной резвостью вскочила. – Это вы натворили черт знает что, а я со своими школьниками честно выполняла план…

– Товарищи, дадите объявление или нет?

– Какой план?

– По металлолому. И мы не виноваты, что их ржавые мясорубки лежали среди негодных железок.

– И вы сдали мясорубки в металлолом?! – возликовали газетчики.

– Сдали. С электромоторами.

– Ну, Муха, бесподобно! Итак, намечаем канву: колбаса жесткая, директор молодой, печать съедена, производство встало, люди растерянны, свадьба расстраивается, оборудование везут в металлолом, жизнь замирает, история прекратила течение свое.

– Какие же вы бесстыжие! – Ручьев перебросил пиджак на другую руку и кинулся вон.

– Куда же вы, товарищ Ручьев? – спохватилась Смолькова. – Не могу же я за вами бегать. – Она обернулась к газетчикам, заглядывая искательно в глаза то одному, то другому: – Помогите же, товарищи! У меня же школьники, я не могу… Товарищ Мухин! Товарищ Комаровский!…

Газетчики обсуждали будущий фельетон и уже ничего не слышали.

– Есть блестящий поворот, Комар.

– Какой?

– И неожиданная концовка. Пишем вместе?

– Да. Мой текст, твой снимок. Ты почему не снимал?

– Да не нужен тут снимок, не придуряйся.

– Ладно, обойдусь.

– Не обойдусь, а обойдемся! Иначе я позвоню ребятам в областную.

– Ладно, черт с тобой, говори концовку.

Смолькова растерянно глядела на них, слушала, не очень понимая, потом махнула рукой и, подхватив с дивана сумочку, заторопилась догонять Ручьева. Куда он теперь побежал, этот несчастный мучитель?…

Столпившиеся в приемной директора и в коридоре комбинатской конторы люди думали о том же: где теперь бегает несчастный директор, удастся ли ему добыть печать и скоро ли разрешатся их неотложные дела.

Было жарко и душно, как перед дождем.

Чайкин стоял у раскрытого окна своего временного кабинета и проветривал перевязанную голову, его горюющая Нина сидела, подперев рукой щеку, у стола без дела.

– Полила бы пол, дышать легче станет, – сказал Чайкин.

– Через минуту высохнет. И что это духота такая нынче…

– Вчера лучше, что ли, было?

– Ага. Вчера только до обеда тосковали, а потом радовались, нынешнего дня ждали.

– Да. И таким он славным казался, завтрашний-нынешний день, таким счастливым, нашим… Где же он бегает столько, наш Толян?

– Он найдет где. И что вы, мужики, беспокойные какие?

– Завод у нас другой, Нинуся. Женская природа заведена по лунному календарю, а наша – по солнечному.

– Когда же вас переводят на солнечный, после рождения?

– В день зачатия. Уже с этого момента мы живем по-своему. Оттого у беременных и лицо портится, и прихотничают они, и тошнит их, и беспокоятся без причины… Скоро сама узнаешь.

– Скорее бы. – Нина поднялась, взяла графин со стола и, придерживая его под дно, стала плескать на пол. Полив в кабинете, вышла в приемную, где сидели на стульях у стен, стояли у окна, отирались возле стола померкшей Дуси осовелые от жары и безделья посетители. Они давно уже израсходовали основной боезапас эмоций и сейчас вяло переговаривались, чтобы скоротать время. Из приоткрытой директорской двери, будто из дальней дали, слышался невнятно тенорок Взаимнообоюднова – он читал третью, если не четвертую, лекцию.

– Поет себе, заливается соловьем, – сказал Чернов и нечаянно заложил основы клички Взаимнообоюднова.