Утопая в беспредельном депрессняке

Мне, во всяком случае. Ох уж эти мужчины. Что ты говоришь, Алекс?

Винсент.

— Я помню, как твой папа, Алекс, всегда выгуливал своего пса. Таскал его и в дождь, и в слякоть, и в хорошую погоду. А один раз я видел, как он расчищает в снегу дорожку, чтобы возить по ней Джаспера. Я думаю, он делал это для того, чтобы рассмешить нас. Он ведь знал, что мы за ним наблюдаем. Вот и старался вовсю, чтобы спектакль удался. Он был артистом в душе. Непрерывно рассказывал всякие истории. По большей части он рассказывал всякие необыкновенные истории об обыкновенных случаях, которые с ним действительно происходили. Переиначивал все немного, чтобы было интереснее. А если он не мог исказить истину, то игнорировал ее. Настоящий художник слова в своем роде. Он повсюду брал тебя с собой, помнишь? Папа любил тебя больше всего на свете. Он был хорошим человеком, хотя временами становился сущим брюзгой, раздражительным до невозможности, угрюмым, нелюдимым. Но умел и рассмешить всех. И при этом даже не старался нарочно, у него это как-то само собой выходило. Он однажды сказал мне, что слышать, как люди смеются, лучше, чем даже делать снимок. Он всегда употреблял выражение «делать снимок», а не «фотографию». Фотография, говорил он, это то, что получается после проявления и печати, а тогда все волшебство уже пропадает. По его словам, важнее всего тот миг, когда спускаешь затвор и знаешь, знаешь заранее — это важно, — что у тебя получится хороший снимок. Он называл это волшебством.

Сестра Макмерфи.

— Алекс, я не знала. Я ничего не знала про своего мужа. Я так сожалею.

Ребекка.

— Алекс, очнись, пожалуйста. Ты должен очнуться. Нам всем тебя не хватает. Даже моим плюшевым мишкам. Они скучают по тебе. При тебе они оживали. Ты заставлял их ходить, разговаривать и даже летать. Без тебя они не могут этого делать. Они ждут приключений. Помнишь, ты рассказывал им столько всяких историй. Очнись, Алекс. Я хочу, чтобы ты спел мне колыбельную. Пожалуйста.

Хелена.

— Ах, Алекс, Алекс. Я знаю, ты слышишь меня. Просыпайся. Ты опоздаешь в школу. Завтрак готов. Остынет. Винсент ждет тебя. И не забудь поесть в школе. У тебя есть деньги? Не разговаривай с незнакомыми людьми на улице. Закутайся как следует. Будь внимателен на уроках. Не доводи учителей. Не выбегай на проезжую часть. Не спеши. Прежде чем переходить через улицу, посмотри в обе стороны. В конце недели ты можешь пойти в кино со Сьюзен. Но не болтай слишком долго по телефону. Как сегодня было в школе? На дом что-нибудь задали? Можешь посмотреть телевизор, но не больше часа. И только после того, как сделаешь уроки. Мало ли что говорит Бог. В этом доме я хозяйка. Нет, просто Винсенту нравится так думать, и я ему не перечу. Пускай тешится этой мыслью. Через полчаса пора ложиться. Ну, ладно, но не позже, чем через час. Это уже другая программа. Немедленно в постель. Он в своей студии. По-моему, я тебе еще полчаса назад говорила, чтобы ты ложился. Винсент де Марко, ему уже давно пора быть в постели, а ты его отвлекаешь. Ох уж эти мужчины. Всю жизнь остаются детьми. Спать, Алекс, спать. Спокойной ночи.

Бобби.

— Я все равно доберусь до тебя, проклятый убийца. Сколько еще человек ты собираешься укокошить, Алекс? Что с тобой происходит? Ты думаешь, кто-нибудь, кроме тебя, виноват, что твои родители погибли? А ты обвиняешь нас! Только ты один знаешь, как они погибли, разве не так? Кроме тебя, никто точно не знает, что случилось с Виски и Элизабет. Уверен, ты убил их… и всех остальных. Тебе достаточно оказаться рядом, и люди начинают умирать. А ты ведь поверил мне, когда я сказал, что это я убил Гудли и Альфреда. С какого перепуга я стал бы убивать их? Я сочинил это всё так же, как ты. Просто я сочинил лучше, чем ты. Я думал, это ты убил Гудли, честное слово. Но я не мог сказать тебе об этом. Боялся, что ты побьешь меня. Все, что мне оставалось делать_; — притвориться, будто это я убил его, и посмотреть, как ты будешь реагировать. А ты никак не реагировал. Очевидно, он умер от передозировки. К смерти Альфреда я тоже не имею никакого отношения. Я же пошел на кухню вслед за тобой, ты забыл? И нас оттуда прогнали. Я наврал тогда, Алекс, я все это придумал. Ты поступаешь так же, и твой отец поступал так же. Знаешь, Алекс, я тебя боюсь, правда боюсь. Все эти люди умерли, потому что были рядом с тобой. Может, я следующий на очереди, или папа с мамой, или Бекки. Я искренне надеюсь, что ты не очнешься. Прости, конечно, но я надеюсь, что ты умрешь, не приходя в сознание, и тогда никто из нас не умрет. Ты приносишь несчастье. Я знаю, ты делаешь это не намеренно, просто — так устроен. Но если ты проснешься и оклемаешься, Алекс, то, Господи прости, я тебя убью. Богом клянусь, я убью тебя! Если ты встанешь, я все равно доберусь до тебя я доберусь до тебя доберусь до тебя доберусь до тебя доберусь до тебя доберусь до тебя…

Когда я очухался, то первое время двигался с трудом.

Я провалялся в коме шесть месяцев. Мышцы атрофировались от бездействия, и мне пришлось ежедневно упражнять их, чтобы они восстановились. И я не мог говорить: когда я пытался это делать, горло у меня будто терли наждачной бумагой. Со временем все пройдет, успокаивали меня. Способность говорить, как и умение ездить на мотоцикле, не утрачивается, даже если бы ты этого захотел.

Я думаю, мои близкие не осознавали, насколько полно я воспринимал все, что они говорили мне во время болезни. И вряд ли они подозревали, как много я знаю о том, что произошло. Я знал практически все, пусть даже отдельные детали немного спутались у меня в голове. Я знал главное: это моя вина. Я хотел признаться, рассказать им все. Но не мог заставить себя сделать это. Я боялся потерять их. Я боялся, что они возненавидят меня. Ведь, в конце концов, я не был их родным сыном. А что, если они захотят избавиться от меня? Я этого не перенес бы.

Поэтому я избрал окольный путь.

Я решил не открывать рта.

Никогда.

Пускай считают, что это был несчастный случай и я ничего об этом не помню.

Я подыскивал массу оправданий.

Стивен был пьян.

Виктория тоже.

Они должны были сказать Винсенту.

Они не должны были везти меня на мотоцикле.

Винсент не должен был обвинять меня в том, что на самом деле сделал Бобби.

Виски и Элизабет не должны были погибать.

Они не были ни в чем виноваты.

Это я был во всем виноват.

Я приносил людям несчастье.

Мы ехали по проулку, параллельному Крысиному проезду, чтобы не встретиться с патрульной машиной. Впереди был перекресток перед каналом, и как раз когда мы к нему приблизились, ко мне неожиданно вернулся дар речи. Я подпрыгнул и завопил от радости, до смерти перепугав Стива и Викторию.

Стив от неожиданности потерял управление и, проскочив перекресток, врезался в дерево у канала. Он умер сразу. Коляска отскочила от мотоцикла и скатилась, перевернувшись, прямо в канал. Была ли Виктория в сознании, когда камнем пошла под воду, так и осталось неизвестным.

Поскольку я не был пристегнут, то вылетел из коляски, и хотя я тоже оказался в воде, меня вытащила компания парней, распивавших сидр на противоположном берегу. Они видели весь инцидент очень хорошо, потому что сидели как раз напротив перекрестка. Они пытались спасти и Викторию, но коляска увязла в илистом дне, и когда им наконец удалось ее перевернуть, стало ясно, что Виктории не поможешь.

Так что сами видите.

Я был причиной всех несчастий.

Я нес людям гибель.

Я ненавидел себя. Я хотел умереть. Правда, хотел. Но я был трусом. И меня грызло сомнение. А что, если я ошибаюсь? Может быть, я не так уж виноват, как мне кажется. И много ли проку будет тогда в моем самоубийстве?

И как же Сьюзен?

Я потеряю ее.

Может быть, и ей будет меня не хватать.