Римские рассказы

Должен сказать, что Йоле отнюдь нельзя было назвать вертушкой или кокеткой. У нее, напротив, был какой-то сонный, угрюмый, отупевший вид, как у разморенного сном толстого кота. Но недаром говорят — капля камень точит: сначала она заметила, что я на нее смотрю, потом стала позволять на себя смотреть, и в конце концов сама начала отвечать на мои взгляды, без всякого лукавства — оно ей было совершенно несвойственно, — я бы даже сказал неуклюже, тяжеловесно. Но сам факт не подлежал сомнению.

Тогда я решил, что плод, как говорится, созрел, и однажды в субботу пригласил ее поехать со мной в воскресенье в Остию, купаться. Она сразу же согласилась, только просила не осуждать ее за купальный костюм: она последнее время растолстела и единственный купальный костюм стал ей узок. Она сказала это без тени кокетства:

— Я последнее время немного разжирела. Да и неудивительно: сижу целый день без движения.

Так может сказать о себе только бесхитростное создание. И она мне этим как раз и нравилась.

Мы сговорились встретиться на следующий день на вокзале Сан-Паоло. Перед тем как отправиться на свиданье, я тщательно привел себя в порядок побрился, напудрился, расчесал волосы густым гребешком, чтобы не осталось даже следов перхоти. Голову и платок надушил «фиалкой». Надел рубашку-апаш, легкую куртку, белые брюки.

Йоле явилась без опоздания: ровно в два я увидел, как она пробирается ко мне через толпу отъезжающих, — вся в белом, чуть грузноватая и приземистая, но молодая и такая свеженькая. Поздоровавшись, она сказала:

— Сколько народу… вот увидите, нам придется всю дорогу стоять.

Я, как человек галантный, ответил:

— Можете не беспокоиться, для вас место будет. Предоставьте это мне.

Тут подошел поезд, и толпа на перроне ринулась в панике — как будто на нее налетел кавалерийский эскадрон, Все стали кричать, звать друг друга. Я бросаюсь вперед, хватаюсь за ручку двери, вскакиваю на подножку и только собираюсь войти в вагон, как какой-то загорелый юнец отталкивает меня и пытается опередить. Я, в свою очередь, толкаю его и вырываюсь вперед, он тянет меня за рукав, я ударяю его локтем под ложечку и бегу в купе. Но из-за этого хулигана драгоценное время было упущено — купе оказалось занято, оставалось только одно свободное место. Я устремляюсь к нему, он тоже, и мы почти одновременно бросаем на сиденье я — купальный костюм, а он — куртку. Тут мы набрасываемся друг на друга,

— Я подошел первый, — заявляю я,

— Кто это сказал?

— Я сказал, — отвечаю я и швыряю ему в физиономию его куртку.

В это время подходит Иоле, усаживается как ни в чем не бывало и говорит:

— Спасибо, Луиджи.

Парень подобрал свою куртку, с минуту постоял в нерешительности, потом, поняв, что не может согнать с места иоле, пошел из купе, громко бросив в мою сторону:

— Старый дурак!

Поезд вскоре тронулся. Я стоял возле Йоле, ухватившись за поручни. Но настроение у меня было испорчено. Я бы охотно вылез и пошел домой. Эти два слова — «старый дурак» — настигли меня врасплох, когда я меньше всего ожидал этого. Я стоял и думал о том, что в слова «старый дурак» было вложено два разных смысла. Оскорбление заключалось в слове «дурак», но в этом как раз ничего страшного не было. Просто меня хотели обругать и поэтому назвали дураком. Но слово «старый» было произнесено не для того, чтобы меня оскорбить: он сказал «старый», просто констатируя факт. Если бы, предположим, мне было не пятьдесят лет, а шестнадцать, он с таким же успехом мог бы обозвать меня «безмозглым мальчишкой». Короче говоря, для него, так же как и для всех остальных, в том числе и для Йоле, я был стариком. И разве имело какое-нибудь значение то, что он считал меня дураком, а Йоле — умным? Может, не надо было даже занимать для нее место этот парень в конце концов все равно бы мне его уступил из уважения к моим годам.

Что я не ошибался, когда так думал, подтвердил сидевший напротив Йоле мужчина, который был свидетелем всей сцены. Он сказал:

— Мальчишка… Хоть бы из уважения к возрасту уступил.

Я как-то весь оцепенел и чувствовал себя растерянным.

Трогая лицо рукой, я пытался определить на ощупь, за отсутствием зеркала, насколько я стар. Йоле, разумеется, ни о чем не догадывалась. Когда мы проехали полпути, она сказала:

— Мне очень жаль, что вы стоите всю дорогу.

Я не мог удержаться, чтобы не ответить:

— Я, конечно, стар, но не настолько, чтобы мне было трудно постоять полчасика, — в тайной надежде, что она скажет: «Что вы, Луиджи, какой же вы старик?» Но эта дуреха ничего не ответила, и я окончательно убедился в том, что был прав.

На пляже в Остии Йоле разделась первая. Она вышла из кабины такая белотелая, свежая, упругая, молодая, что меня даже зло взяло. Купальный костюм на ней чуть не лопался. Потом в кабину вошел я. Прежде всего я бросился к висевшему на стене поломанному зеркалу. И правда, я совсем старик! Как это я раньше не замечал? Мутные глаза окружены морщинами, в волосах полно седины, кожа на щеках дряблая, зубы желтые. Мне стало стыдно, что на мне рубашка-апаш — совсем не по возрасту, из воротника выглядывала голая дряблая шея, вся в складках.

Я разделся. Когда я наклонился, чтобы надеть трусы, живот у меня пополз кверху, потом снова обвис, как пустой мешок. «Старый дурак», — со злостью твердил я про себя. Вот какие сюрпризы преподносит нам жизнь, размышлял я с горечью, — еще час назад я считал себя молодым — во всяком случае настолько, чтобы ухаживать за Йоле, — но оказалось достаточно каких-то двух слов, услышанных в поезде, чтобы я понял, что стар и гожусь ей в отцы. И мне стало совестно, что я так настойчиво глазел на нее в парикмахерской и что пригласил ее сюда. Что она обо мне думает? За кого меня считает?

А что она обо мне думала, я узнал позже. Мы держались за канат (море было неспокойное), и когда накатывалась волна, у меня перехватывало дыхание и я твердил себе: «Это потому, что я старый». А она, сияя от удовольствия, заявила:

— Знаете, Луиджи, я не думала, что вы такой спортсмен.

— Почему же? — спрашиваю. — Что же вы обо мне думали?

— Ну, обычно люди вашего возраста уже не любят плавать… Это занятие для молодых.

В этот момент на нас обрушилась высокая пенистая волна, я свалился прямо на Йоле и, чтобы удержаться, схватил ее за руку, — рука у нее была плотная, круглая, рука молодой девушки. Рот у меня был полон соленой воды.

— Я мог бы быть вашим отцом, — крикнул я ей.

А она, смеясь и барахтаясь в бурлящей пене, ответила:

— Отцом, положим, нет, а вот дядей…

В общем, когда мы вылезли из воды, я чувствовал такую неловкость, такой стыд, что у меня даже не было сил разговаривать. Мне казалось, будто во рту у меня защелкнулась какая-то пружинка и, чтобы разжать ее, надо просунуть между зубами железный ломик.

Йоле шла впереди, натягивая купальный костюм на грудь и на бедра — в мокром виде он стал просто неприличен. Потом она бросилась ничком на берег и стала валяться в песке. Тело у нее было такое гладкое, что песок к нему не прилипал, а отваливался мокрыми пластами. Я молча, съежившись, сел рядом, не в состоянии ни двигаться, ни разговаривать. Даже Йоле, при всей своей слоновьей толстокожести, должно быть, заметила, что мне не по себе, потому что вдруг спросила, как я себя чувствую.

— Я думал о вас, — сказал я. — Кто у нас в парикмахерской нравится вам больше всех — Амато, Джузеппе или я?

Она долго и добросовестно размышляла, потом ответила:

— Пожалуй, вы мне одинаково нравитесь все трое.

Я упорствовал:

— Но ведь Амато молодой.

— Да, — ответила она, — молодой

— По-моему, он в вас влюблен, — продолжал я после минутного молчания.

— Правда? — сказала она. — А я не замечала.

Она была рассеянна и явно чем-то озабочена. Наконец она заявила:

— Луиджи, у меня случилась беда — распоролся сзади купальник. Дайте мне полотенце, я пойду оденусь.

По правде говоря, я даже обрадовался. Я дал ей полотенце, она завернулась в него и побежала в кабину. Полчаса спустя мы уже сидели в поезде, в пустом купе. Я старался закрыть шею воротником рубашки-апаш и думал о том, что все кончено, что я совсем старик.