Прекрасная Гортензия. Похищение Гортензии.

Представляете, как было бы замечательно: Читатель получал бы единственный в своем роде экземпляр, непохожий ни на какой другой; кроме того, сделав выбор, он стал бы участником творческого процесса. Какие перспективы открылись бы для творчества (и для участия в нем). Книгу, которую прочел бы такой читатель, не смог бы прочесть никто другой, даже ее Автор.

Это разнообразие вариантов отвечало бы разнообразию читателей; я полагаю, что читатели разнообразны (если вы купите два экземпляра книги в разное время, они будут различными, компьютер зафиксирует время заказа, и это отразится на книге, предназначенной уже Другому Читателю), но вместе с тем читатели не были бы совершенно обособлены друг от друга, ведь в различных версиях было бы много совпадений (все они были бы написаны мной); они пересекались бы, переплетались, смешивались воедино, либо противоречили друг другу, но не терялись в бесконечной дали, как замкнутые, безнадежно чуждые миры. Конечно, объем работы для меня многократно, быть может, стократно, вырос бы, но это не имело значения: я готов был принести себя в жертву ради усовершенствования романа как жанра. Вы не поверите, но мой Издатель не пожелал слушать об этом долее тридцати семи секунд. Поэтому вы никогда не узнаете, что произошло бы, если бы Гортензия, вместо того чтобы повернуть к скверу, направилась бы прямо к отцу Синулю (впрочем, узнав это, вы не узнали бы того, что узнаете сейчас, того, что произойдет с Гортензией в этом романе, в единственном его варианте, который был написан; проблема непростая, но сейчас мне некогда ею заняться).

Проходя через сквер, Гортензия увидела Лори, оживленно беседующую со своим другом и компаньоном Джимом Уэддерберном; она увидела Джима, и мы тоже увидели его, поскольку идем следом за Гортензией. Прошу отметить это обстоятельство. Не останавливаясь, она махнула им рукой, вышла на улицу аббата Миня, стараясь пройти как можно дальше от лавки Эсеба и самого Эсеба с его любознательно-сверлящим взглядом, затем свернула налево, на улицу Вольных Граждан и вошла в булочную Груашана.

Но зачем? А затем, что она так и не доела тартинку с маслом, которое из несоленого стало соленым от пролитых ею слез. И ей хотелось есть. Мадам Груашан, величественная и пышная, восседала за кассой. Она цвела красотой, напоминая одновременно эклер и ватрушку, и ожидала появления на свет очередного маленького Груашана (кажется, одиннадцатого). Она взглянула на Гортензию ласково и с беспокойством: молодая женщина показалась ей какой-то бледной и вялой. Гортензия, прежде работавшая в булочной, находилась под кулинарным покровительством мадам Груашан, которая регулярно вручала ей пакетик пирожных для улучшения аппетита. В магазине почти никого не было; один лишь продавец, новый помощник мадам Груашан, выкладывал на поднос трубочки с кремом и напевал модную песенку:

Целуя мадам Груашан, Гортензия искоса взглянула на него. Это был Красивый Молодой Человек, даже очень Красивый Молодой Человек. Она подумала, что в квартале сразу появилось много Красивых Молодых Людей (не считая просто привлекательных). С тех пор как она вышла замуж, ей казалось, что Красивые Молодые Люди все куда-то исчезли, и вот они обнаружились опять. Их даже можно было увидеть по телевизору. Когда она последний раз была у Лори, Карлотта показала ей кусочек рекламного ролика, который записался перед концертом «Дью-Поун Дью-Вэл». Она снова увидела (а мы видим в ее глазах — обратите на это внимание, пожалуйста) берег моря, пляж и Красивого Молодого Человека. Собираясь войти в воду, он медленно снял джинсы и остался в узеньких плавках и во всем своем великолепии. Девушки, загоравшие на желтом рекламном песке у синего рекламного моря, приподнялись на локте, чтобы рассмотреть его, как сделала бы на их месте и сама Гортензия. Он медленно обернулся, но конец рекламы с маркой джинсов был вырезан: очевидно, Карлотта боялась упустить секунду из выступления обожаемых «Дью-Поун Дью-Вэл». Гортензия вспомнила эту рекламу, и ее охватило смятение. Ей стало холодно, ей стало жарко, она ощутила трепет в сокровенной глубине своего существа, чего не бывало уже очень давно. И снова она подумала: о Морган о Морган зачем ты оставил меня?

Отец Синуль сидел в саду у столика, заваленного телеграммами соболезнования. Он вопросительно взглянул на Гортензию.

— Я пришла на сеанс, — сказала она.

Часть третья

Страсть

Глава 13

Введение в биэранализ

Когда я печатал этот заголовок, «глава 13», я чувствовал, что от моей машинки исходит некое недовольство. Тринадцатая глава — это проблема. После того как в американских отелях исчезли тринадцатые этажи, было решено убрать страницы с этим номером из газет, а позднее — из романов (не исключая и тех, что были написаны до начала борьбы с числом тринадцать). Если в современном романе появляется тринадцатая глава, это выглядит как старомодная и пассеистская причуда романиста из старой Европы. И все же я решил оставить тринадцатую главу по следующим соображениям: в моей книге важную роль играют числа, и в особенности — разница между четными числами и нечетными. Для характера персонажа, для его поступков вовсе не безразлично, в четной главе он действует или в нечетной. Убери я тринадцатую главу — и за двенадцатой сразу последует четырнадцатая. Таким образом, глава 14 по сути превратится в нечетную главу, поскольку глава 12, как вы понимаете, четная. Но само по себе число 14 от этого не превратится в нечетное; оно так и останется четным. Возникает пренеприятнейшее несоответствие, вроде того, что описывает Ле Лионнэ в своем «Словаре замечательных чисел»: следует ли считать 13-бис четным числом, или же нечетным? Убрать тринадцатую главу означало бы поставить под сомнение принцип чета и нечета, и эта неопределенность оказала бы на героев безусловно отрицательное воздействие. Я не могу нанести такой удар отцу Синулю, который играет главную роль в этой главе, тем более после того, как у него подло убили его любимого Бальбастра.

Ну хорошо, скажете вы, а что если роман переведут в Америке? Вопрос, конечно, непростой: на случай, если в Америке кто-нибудь решит перевести мою книгу (в Англии проблема пока не достигла такой остроты), и глава 13 так или иначе будет выброшена, мне, возможно, следовало бы сделать эту главу максимально облегченной, переходной, чтобы вместе с ней не выбросили какой-нибудь важный поворот сюжета. Но я не могу это сделать. Не могу убрать из этой главы то, в чем заключается ее особая притягательность: рассказ о биэранализе, изобретении отца Синуля, с которым я не успел вас ознакомить в главе 12, потому что Гортензия завернула в булочную.

Итак, пришлось оставить в неприкосновенности главу 13. Вот эта глава.

Что такое «биэранализ?» Рассмотрим этимологию этого слова. Оно состоит из двух частей. «Биэр» — английское слово, означающее пиво. Анализ — это анализ.

Биэранализ — новейший и самый совершенный тип анализа. Вначале был патанализ Альфреда Жарри; затем появился психоанализ в его мночисленных старых и современных разновидностях, как, например, эгоанализ Хулио Харерама. И наконец, Синуль изобрел биэранализ.

Это происходит следующим образом: пациент или пациентка входит в кабинет отца Синуля. В кабинете стоит письменный стол, перед столом — кресло, на столе — лампа и какие-то бумаги. А еще в кабинете стоит кушетка. Пока все вполне традиционно. Но заметьте: во всех классических разновидностях анализа пациент ложится на кушетку и начинает говорить. В то время как аналитик сидит за столом и просматривает почту. А отец Синуль внес в этот процесс кардинальные изменения, с которыми отныне нельзя будет не считаться.