Исповедь пофигиста

Я в Москве был большим начальником, на «ситроене» по Калининскому проспекту на скорости сто двадцать километров в час гонял и ни один мент не успевал остановить. Значит, уважал! Но и работал я много. Перед самым отъездом на ПМЖ заработал себе инфаркт, а тут уже в аэропорт ехать надо. «Скорая» кричит:

— Куда вы с инфарктом поедете?

— Умру, — шепчу, — а поеду. Я службу знаю, у меня виза горит.

— Умереть и здесь можно. Все же на родине.

— Отставить, — командую, — шуточки! Везите в аэропорт, в Германии отлежусь.

Вчера пошел в праксис подтверждать инфаркт. Врач там, немец, Цырли или Мырли зовут, знаешь, сделал рентген, снял кардиограмму и говорит (мне перевели):

— Херр Сидоркин, у вас нет инфаркта. Нет и не было.

— То есть как это, — возмущаюсь, — нет? Русские врачи нашли у меня обширный инфаркт. Куда ж он девался? За границей остался?

А он, гад, смеется:

— Русский инфаркт — не мой профиль.

— Я, — говорю ему, — буду жаловаться в вышестоящие инстанции! Я, блин, русский офицер, я, блин, честь имею!

Да, к чему я это? Когда я был большим человеком, еще до инфаркта, я такими делами ворочал! Послали меня как-то в Англию, в крупнейшую английскую золотодобывающую фирму. Мы им хотели продать наши отвалы. У нас знаешь какие отвалы на приисках! В них чего только нет: вся таблица Менделеева, а руки как-то не доходят. Ну, буквально по деньгам ходим, а поднять лень.

— Слушай, — молю, — я спать хочу. Ты ходи быстрее!

— Это все неважно. Мы добываем золото, кто-то марганец, а кто-то суп с котом. Нас, кроме золота, ни хрена не волнует. Того, кроме марганца, тоже ни хрена. Улавливаешь мысль? Мы намываем кило золота, а тонну породы в отвал — такой ускоренный метод добычи. А англичане? Те до всего жадные и пока всю руду не перетрясут, не успокоятся. Им это по закону запрещено. А Россия — свободная страна, какие тут законы. И «Алданзолото» — лучшая фирма в мире! Кто ей что запретить может? Но отвалы уже, как горы, выше крыши, стали мешать производству.

Поехал я в Англию эти отвалы толкать. Президент фирмы встретил меня стоя.

— Вольно! — командую.

И сразу к делу, по-военному. Так и так, готовы продать отвалы по договорным ценам.

— А что в них есть? — интересуется.

— Все, кроме золота, но если хорошо порыться, и оно сыщется. Мы, русские, копейке кланяться не приучены.

Я смотрю: глаза у президента заблестели:

— Отлично, — говорит. — И сколько же вы хотите за все?

— За все отвалы, какие есть, чтоб вас не очень обижать, хотим… двадцать миллионов долларов. О’кей?

«О’кей» я сказал без переводчика.

Президент посмотрел на меня с уважением.

— Ну, это, — улыбается, — для нас не сумма. Двадцать миллионов мы можем дать, даже шутя, в знак дружбы, любой порядочной фирме, скажем, «Рейнзолото» или «Кейптаунзолото». С Россией у нас другой разговор. Россия — великая страна. Мы ее хорошо знаем и уважаем. И вашу фирму, как ее там, «Алданзолото» — тоже. Поэтому не будем мелочиться. Я вам плачу тыщу долларов за каждую переработанную тонну ваших отвалов. Сколько там у вас тонн?

— Сэр, у нас этих тонн — миллионы! Надо — еще нароем, сколько скажете, даже вместе с золотом. Когда прикажете отгружать отвалы?

— Вы меня не совсем правильно поняли, сэр. Отгружать будете чистый, переработанный материал, в специальной упаковке, согласно международным стандартам. Я готов платить за ценное сырье, а русскую землю, пожалуйста, оставьте себе. Теперь вы меня поняли?

— Так точно, понял!

Тут-то до меня дошло, что этот гад надо мной просто издевается, за такой договор в международной упаковке шеф меня самого сошлет на Алдан золото мыть.

Но проводили они меня торжественно, с надеждой на скорое сотрудничество.

— Ты кончил? — спрашиваю. — И кому это, блин, интересно, кроме тебя?

— Ты еще не все слышал. Это дело прошлое, а я сейчас гляжу в будущее. Я с их президентом знаком. Он сам сказал, что меня уважает. Что я делаю? Я прихожу к нему, называюсь и говорю от имени «Алданзолота», что согласен на его предложение и готов прямо из Ганновера возглавить разработку всех российских отвалов с доставкой в Европу полученных из них цветных металлов и драгоценных камней. С русскими я договорюсь, это не проблема. Они меня еще должны долго помнить.

— Постой, командир, постой! У меня от тебя слюна во рту свертывается, а моча окисляется. Ну как же, все о тебе помнят — и бандиты тоже, и менты, — как ты на своем «ситроене» по Москве рысачил! Уже три недели ты — контингентный беженец в Германии. А ты хочешь обратно, на Колыму? Так. Доклад окончен? Кругом! Шагом марш! Не обижайся, я спать хочу. Приходи, когда ничего не надо.

Глава одиннадцатая

Я весь в событиях. Во-первых, стукнуло тринадцать лет, как я не играю на трубе. Трубелей! Моя личная трагедия, мне с ней жить всю жизнь. Барабанщику этого не понять, трубочисту — тем более: он и так все время в трубе.

Во-вторых, нас посылают на курсы немецкого языка, по-русски, дойчешпрахи. Фрау Конинхин сказала, что сейчас с нами не станут разговаривать даже немецкие рождественские гуси. Га-га-га! И не надо. О чем нашей свинье говорить с немецким гусем?

Фрау Конинхин, ляйтер этих шпрахов, очень по-своему умная гусыня. Когда-то была немножко полькой, чуть-чуть знает русский и даже, кажется, лично знакома с Лениным.

— Ваш фюрер говорил, что вы, комсомольцы, должны часто и немножко учиться, учиться и учиться немецкому языку.

Я классиков не читал, но знаю.

— Фрау Конинхин, — поправляю, — Ленин не говорил «часто» и «немножко», он сказал «всерьез» и «надолго», но он тогда был очень болен.

Ха! Комсомольцы у нас в хайме все старые, как большевики. Не все и доживут до конца этих курсов, но кое-кто уже имеет немецкий лучше фрау Конинхин и ее любимого фюрера.

Третье и четвертое мне, как клизма: сначала очень тяжело, а потом так пронесет! Не поверите: у меня сломался мопед. Трахнулся, разбился, разлетелся — не соберешь. Как? Я задумался о первых двух событиях и налетел на… «БМВ». Он стоял на автохаусе. Откуда я знаю, кто его там поставил? А я ехал мимо. Ну, задумался и, видно, захотел его посмотреть — не помню, но на скорости двадцать пять километров в час. Или сорок пять? И он разбил мне мопед. При чем тут я? Хорошо еще, что никто не видел.

Я поскорее выбрался из-под развалин и стал разглядывать эту «бээмвуху», сильно ли она оцарапалась Ну, вроде, хочу купить. И тут меня осенило! От удара о «БМВ» осенило: мне давно пора иметь машину, я дальнобойщик. Раз мопед наскочил именно на эту «бээмвуху», я по закону подлости должен купить этот унитаз. Хотя нет. Его все равно за полторы тыщи весь не купишь. Но, не сходя с этого места, я должен что-то предпринять.

О, это уже совсем свежая мысль! Так я, не сходя с места, сгреб останки моего мопеда в кучу и схоронил за углом автохауса. Не домой же ее тащить. И бочком-бочком двинулся к хайму. Свежая мысль жгла мне ляжку.

Глава двенадцатая

В хайме меня ждало письмо. Такие письма ждали всех, кто собрался на курсы, как потом оказалось. Письмо было из Бонна, но по-русски и очень-очень длинное. А я смертельно боюсь длинных писем, у меня нет сил их читать, даже по-русски.

А вдруг там судьба? А я, как назло, не верю в судьбу. Труба играет с человеком, а человек играет на судьбе. Какие проблемы? Никаких. Письмо — под подушку, соску — в зубы, зубы — на полку. Так. Меня сегодня еще не кормили. Где моя свежая мысль? Пойду к Кузькиным, они уже с машиной. Пускай скажут, как им это удалось. Поделятся со мной — то, се. Если не скажут (откуда им, инвалидам, об этом знать?), тогда пусть хотя бы угостят сироту. Сегодня они дежурят по хайму, их очередь.

Комната Кузькиных рядом с душем, очень удобно: за стенкой постоянно что-то шумит и плещется, и голые женщины тоже. А Светка, дура, выгоняет из душа голых эмигрантов после десяти вечера.