Мертвые бродят в песках

Пора было идти в море. Свекровь уже хлопотала у огня – ставила в горячую золу кувшин с водой, Корлан поделилась с ней своей тревогой:

– Апа, кажется, Кахарман напуган чем-то: плачет во сне. Надо бы пригласить Откельды-емши…

– Пригласи, доченька, пригласи, – ответила та.

Откельды пришел на закате солнца. Высокий, худой старик, он, как всегда, был одет в длинный белый халат. Лекарь попросил воды, Корлан принесла пиалу. Откельды, склонив над пиалой строгое, аскетическое лицо, прочитал молитву. Затем, приговаривая одному ему известные слова, трижды провел пиалой вокруг головы Кахармана и брызнул на мальчика несколько раз водой.

– Завтра все будет хорошо, – сказал он, прощаясь.После этого Кахарман перестал пугаться, но часто видел один и тот же сон:

А та-балык, легко разрезая морские волны, сверкая блестящими глазами, плывет рядом с ним. Когда Кахарман устает, Ата-балык подставляет ему спину, он взбирается – и рыба несет его дальше.

Добрая рыба снилась ему и через много лет, когда он стал совсем взрослым. Но все реже и реже в последнее время приходит к нему этот чудесный сон. И все чаще и чаще снятся ему брошенные, ржавые корпуса кораблей на песке, снятся хищные сомы да копошащиеся клубки рыбы-змеи. Иногда он делает усилие, чтобы вновь представить себе круглые черные глаза Ата-балык, но видится она ему не такой радостной, не такой резвой, как прежде. Она вяло движется, устало отворачивается от Кахармана. В глазах ее – застывшая тоска, безысходная обреченность.

У Кахармана при этих мыслях увлажнились глаза, и он с трудом проглотил подступивший к горлу комок.

Полтора года проработал он на Балхаше и понял: это древнее озеро тоже находится в плачевном состоянии. Пришлось оставить и Балхаш. Не было сил сознавать, что у этого озера такая же бедственная судьба, как у родного Синеморья. Кроме того, не хотелось бы ему встречаться с рыбаками Синеморья. Интуиция подсказывала ему: это – соль на рану. А рана эта была теперь неизлечима, и не было никаких средств против недуга. Кроме одного только спиртное могло заглушить на короткое время эту боль.

Раньше Кахарман выпивал немного, да и то в гостях да по особым случаям, чтобы не обижать людей. Скажи ему тогда, что он найдет утешение в водке, – разве бы он поверил? Ему и в голову не могло прийти такое. А теперь…

Конечно, его нельзя было назвать вовсе пропащим человеком, но как только тоска и тяжелые мысли наваливались на него, он брался за бутылку.

…Десятка полтора рыбаков передвижной экспедицией прибыли на Балхаш в марте месяце. Это были земляки старого жырау Акбалака из колхозов Шумгена и Караоя. Конечно, их самолюбие было уязвлено тем, что они вынуждены ехать в такую даль за рыбой, но к чему не привыкнешь в нынешние времена?

Прибыв, рыбаки тотчас бросились искать Кахармана. Бригадиром в этой группе был Камбар, близкий родственник Акбалака. Работящий, рукастый человек, он и мыслил широко, жаль только, не получил образования в свое время, а то бы легко мог управлять большим хозяйством. Кахарман, веря в него, в свою бытность среди руководящего состава рекомендовал Камбара председателем колхоза, но в райкоме отмели эту кандидатуру: три класса образования, мол, всего у человека. А ведь это было желанием не только Кахармана, того же хотели и сами рыбаки. Но разве начальство станет считаться с мнением простых людей?

Кахарман жил в трехкомнатной квартире на окраине города. Когда раздался стук в дверь, сразу же понял – это они! Только земляки могли забыть, что в городских квартирах существуют дверные звонки. Айтуган бросилась открывать. «Легки же на помине…» – подумал Кахарман. Только что за чаем они говорили с женой о земляках. Кахарман рассказывал ей, что уже присмотрел для них на Балхаше место, славящееся хорошим уловом. Это место присоветовали ему друзья, которыми он здесь обзавелся очень быстро.

– Здравствуй, Айтуган, – раздался с порога голос Камбара. – Давненько тебя я не видел. Как вы здесь, на новом-то месте? Как дети?

Бригада громко приветствовала хозяйку. Кахарман крепко обнялся с каждым из рыбаков. Расположились в гостиной – вынесли стол и, расстелив сырмаки, сели на полу. Айтуган пошла, хлопотать на кухню, а Кахарман, истосковавшийся по землякам, жадно вглядывался в их лица. Но что мог прочесть он в них кроме прежней тревоги? Невеселы были эти лица. Если Синеморье превратилось в пыльный солончак, если оно умерло – чем же питаются людские души? Какая радость от рыбацкого труда, если не вкладываешь в него сердце? Пойманной рыбы едва хватает только на насущные нужды. Получается, что этот тяжкий, ежедневный труд ничем не отличается от труда рабского, подневольного.

Ни одно лицо не понравилось Кахарману, ни одно лицо не обрадовало его. Кахарман горько усмехнулся, отдавая себе, отчет в том, что и в его глазах рыбаки, наверно, читают ту же печаль. Он прямо сказал об этом Камбару, и тот без обиняков стал отвечать на все его вопросы.

– Ты так подробно расспрашиваешь нас, как будто сам не знаешь нашей жизни, Кахарман. А вот ответь лучше ты. Ты изо всех сил боролся за спасение Синеморья. Мы слышали, ты два месяца пробыл в Москве. Чего ты там добился? – сказал он и осторожно потрогал пальцами растрескавшуюся воспаленную кожу на обветренном лице. Как и в прошлые годы, его бригада всю зиму кочевала по большим и малым водоемам Дарьи. Неблагодарный это труд: надо долбить лед, ставить сети, затем тащить их с помощью ездовых верблюдов. И это с раннего утра до позднего вечера, в любую непогодь, в любую стужу. А улов – всего-то ничего, смех да слезы, как говорится, но и этой малости рады рыбаки.

– Москва… – задумчиво проговорил Кахарман. – Ездить в Москву за милостыней нам не в диковинку. О Москве еще потолкуем… – И, видя, что его друзья совсем приуныли, обратился к Есену: – Расскажи, Есен, чего-нибудь – чего молчишь? Помнится, раньше ты рта не закрывал…

Неунывающий Есен выглядел усталым, поникшим. Наверно, и его надломила такая безрадостная жизнь. Впрочем, тут же посыпались дружеские шутки в его адрес:

– Никак наш Есен не может привыкнуть к рыбацкой жизни…

– Рыбачить – это тебе не слесарничать в теплом сарае…

– А может, по мамочке соскучился: он же никогда не уезжал от нее так далеко…

– Приличия не позволяют мне перебивать старших. А то бы я вам сказал словцо, – притворно рассердился Есен, и все дружно засмеялись его находчивости.

– Насыр-ата и Корлан-апа живы-здоровы. Но вы сами знаете, Кахарман-ага, как они беспокоятся о вас. – Есен вынул из внутреннего кармана два конверта и протянул один из них Кахарману. – А где же Бериш? Второе письмо для него.

– Должен вот-вот подойти, – ответил Кахарман. – Далековато ему ездить на тренировки… Мать на сердце не жалуется?

– Жалуется. Когда поднимается ветер, Корлан-апа и моя мать пластом лежат у печи – даже головы поднять не в силах. Говорят, в такую погоду особенно сказывается влияние урановых рудников Байконура и Шиелы. Худо, Кахарман-ага, совсем худо, и с питьевой водой худо… – Он махнул рукой, а Камбар добавил:

– Этот ветер – чистое бедствие, Кахарман. Ничего не видать вокруг, только белая пыль, серый туман. Было уже несколько случаев, когда в такой ветер терялись и гибли люди…

Айтуган, накрывавшая на стол, замерла и вздохнула:

– Тяжело там матери с отцом, конечно, – мы и сами чувствуем. Мы долго уговаривали их поехать с нами, – так ведь не захотели…

Айтуган хотела сказать, что они с мужем бежали из родных мест отнюдь не для своего благополучия и собственного спасения. Родители не были бы им здесь обузой, как, впрочем, и везде. Да и найдется ли казах, который бы отказался от своих родителей? И хотя времена сейчас наступили такие, что были случаи, когда неблагодарные дети бросали родителей на произвол судьбы, разве такое можно было бы сказать о Кахармане и Айтуган? И рыбаки поняли ее слова правильно, именно так, как того хотелось Айтуган.

– Айтуган, милая, разве кто-нибудь укоряет вас с Кахарманом? – поддержал ее Камбар. – Каждому бы иметь такого сына и такую сноху. Насыр-аксакал живет по своим убеждениям – и кто ему тут судья? Не он желает покидать свои родные места, но ведь там он не бездействует, по-своему борется за Синеморье…