Пока не пропоет петух

Бывают дни, когда, шагая по опустевшим полям, я вздрагиваю: сухой ствол, пучок травы, скалистая гряда мне кажутся распростертыми телами. Такое может всегда случиться. Я жалею, что пес Бельбо остался в Турине. Часть дня я провожу на кухне, в огромной кухне с земляным полом, в которой моя мать, моя сестра, женщины из дома готовят консервы. Мой отец, как и старый Грегорио, заходит в подвал и выходит из него. Иногда я думаю, что будет, если облава, какой-то злобный каприз, судьба ударят в дом, и от него останутся только разрушенные, почерневшие стены. Это уже коснулось многих. Что будет делать мой отец? Что скажут женщины? Их привычные слова «Скоро все кончится»: для них партизанская война и вообще вся эта война — драка, стычка мальчишек. Если партизаны забирают муку или скот, мой отец говорит: «Это несправедливо. У них нет права. Пусть они попросят, и я им подарю». «А у кого есть право?» — вступаю я. «Ладно, пусть все закончится, и тогда посмотрим», — отвечает он.

Я не верю, что это может закончиться. Теперь, когда я увидел, что такое война, что такое гражданская война, я знаю, что все, если она, конечно, когда-нибудь закончится, должны задать вопрос: «А что делать с погибшими? Почему они умерли?». И я не знаю, что ответить. По крайней мере теперь. И не думаю, что другие знают. Возможно, это знают только мертвые, и только для них война закончилась на самом деле.