Ангел Мертвого озера

Лифт скрипло сползает вниз. А я стучу в дверь. Муж все-таки меня не признал и уже заперся.

Не пускают меня долго. Видимо, он пошел сразу в туалет. Я присаживаюсь на ящик, который сто лет стоит под дверью, храня в себе обувь без подметок, сами подметки, а также шнурки, стельки, одним словом все, что когда-то было целым и нужным, а потом распалось на составные и стало жалким, жалкость же родила жалость (ах, какие когда-то были туфельки!) и родную русскую скаредность: пусть ещё полежит, мало ли что...

Вот я сижу на "мало ли чем" и жду, когда спустится вода в унитазе. Я ещё не знаю, что нельзя сидеть на рваном скарбе, который проникает в тебя мгновенно и поражает изнутри всю - от капилляров до тазовых костей. Посидишь-посидишь и обернешься чужой себе самой.

Ключ поворачивается с отвращением. Муж впускает меня, отступив от меня на бесконечность.

- Капричикос, - говорит он мне.

- Я сейчас уберу, - отвечаю я.

Стол действительно безобразен. Гости, видимо, хотели собрать посуду, но потом бросили - больно надо, тарелки пустые стояли в недоеденных, вилки топорщились в стаканах. Остатками разума отмечаю - все съедено. Значит, я довольно долго была на балконе с этим странным гостем, хотя казалось - пять минут. Хочу вспомнить, о чем же мы с ним говорили, и не могу. "Капричикос", - повторяю я слово, которое когда-то давно знала, но убей не помню, что оно значит. Я беру тарелки с угла стола, беру неуклюже, и они соскальзывают по мне, оставляя следы майонеза, масла, рисовый след кутьи.

- Уйди, - говорит мне с отвращением муж. Я тащусь в ванную, стаскиваю с себя все. Я отвратительна себе самой, на соске повис стружок капусты, я сбиваю его щелчком, вижу, как падает он в мыльницу, и меня начинает тошнить бурно, фонтанно. В голове возникает звон, и я четко вижу, как сейчас лопнут к чертовой матери мои бедные сосуды, как я стану паралитиком с повисшей набок головой и застывшей слюной на плече. Подробностей такого рода слишком много, горло изо всей силы сжимается, выталкивая из меня желчь, я перебираю ногами в собственно напруженной луже.

Муж не слышит моего воя, он вставил себе в уши музыку. Он ненавидит всякую уборку, тем более с битой посудой, и я не знаю, что лучше: чтоб он пришел ко мне на помощь или чтоб он не видел меня такой никогда. Я уже понимаю, что слухи о хрупкости сосудов преувеличены, что их не разорвала вырвавшаяся из меня утроба, что я жива. Только трясусь вся мелкой, мелкой дрожью.

Я лезу под душ. У меня странное ощущение, будто меня обмывают четыре руки, значит, какой-то сосудик все-таки подвел. Я ловлю своей рукой ту, чужую ладонь, что нежно смывает мыло с моих грудей. Но мне это не удается, рука выскальзывает, и я даже слышу смешок... Руки? Бред. Капричикос! Слово мужа обрело содержание и встало на свое место. Но это неверно! Капричикос это уродство и даже ужас, это срам жизни, а тут нежное очищение и тихий нежный смешок, как вздох младенца.

Наконец я выбираюсь из ванной. Вытираю лужу на полу. Обрызгиваюсь