Охотник

— Дело есть дело, — утешал себя Рой. — Пока можешь, бери что можешь.

Во время обхода он слышал еще два выстрела, на этот раз очень близко.

«Наверняка, этот убийца Сохатый», — подумал Рой.

Выстрелы его не тревожили; но немного погодя он действительно потерял самообладание. На одной из звериных троп он наткнулся на труп серого лесного волка. Это был крупный, плоскоголовый самец с бело-серо-коричневым мехом. Он лежал на тропе мертвый, пасть его была судорожно разинута, толстые окоченевшие ноги вытянуты как палки. На вид казалось, что он уже с неделю как издох, но снегом его не занесло и мех был еще как у живого. Рой перевернул его окоченевшее туловище, думая обнаружить раны или укусы, но ничто не указывало на виновника смерти. Признаки, однако, были очевидны, и Рой вышел из себя.

— Не хватало только, чтобы Зел пустил в ход белый силок! — сказал он вслух.

Белым силком индейцы называли яд, и труп волка указывал либо на прямое отравление, либо на то, что он сожрал другое отравленное животное. Последнее было вероятнее, потому что Зел никогда не упоминал о западнях на волка. Зел, должно быть, клал отравленную приманку в западни на ондатр, норок и прочего пушного зверя. Стыд, который испытывал Рой из-за своих бобриных силков, померк перед этим разрушительным зверством. Отравление не ограничивалось первой жертвой. Отравленное животное, включенное в цепную реакцию уничтожения одних хищников другими, могло отравить еще пять. Этот отравленный волк, который, вероятно, отведал отравленной ондатры, в свою очередь, нес смерть для каждого зверя, который вздумал бы коснуться его мяса, будь то медведь, крыса, лиса, другой волк, куница, рыболов, рысь или даже ушастая сова.

Рой оттащил волка к россыпи валунов и прикрыл ими труп как можно тщательнее. Гнев его не прошел, но он рассудил, что едва ли имеет право негодовать. Чем преступление Зела хуже его собственного преступления? И где те обвинения Зелу, которых он не мог бы предъявить самому себе? Отравлять пушного зверя — это лишь немногим хуже охоты силками на бобра, и как знать, не дошел ли бы сам Рой до отравления бобров? Ему и в голову не приходило оправдывать себя относительно морали, его пугала сила самообвинения, которое вызвал в нем этот случай. Он ощущал не только вину, это было саморазоблачение. Это открывало Рою глаза на собственное поведение больше, чем какие-либо предшествующие слова или поступки. Ему хотелось скорее вырваться отсюда назад, к Скотти и Самсону, назад к людям, где невозможно будет это гибельное одиночество, разложение и распад. Ему хотелось вырваться отсюда, пока его еще не поймали, не подвергли наказанию, не выкинули из среды людей. Ему хотелось вырваться из этого заповедника, назад к своей привычной ловле, к обычной жизни, к чувству безопасности, порожденному общением с людьми, назад в Сент-Эллен.

Наконец-то вот оно. Это не было личное решение Роя, это было освобождение от нелепой воли судьбы. Что бы ни было уже потеряно, Сент-Эллен все же оставался ключом ко всему его существованию, и бежать еще раз он уже не сможет. Рой понял, что в его жизни есть нечто большее, чем одиночество, страх и поражение. Надо было бороться. Он достаточно долго жил твердой самодисциплиной, страх перед грядущими бедами не мог надолго овладеть им. Он знал, что прежде всего ему надо вернуться в Муск-о-ги и в Сент-Эллен, назад к реальности, к неизбежному решению всей дальнейшей жизни, назад к Энди Эндрюсу.