Исповедь пофигиста

И руками нехорошо размер показывает. И так все утро воет. Это когда ему хорошо. А когда плохо:

— Сар-р-ра, овчарка немецкая! От кого Нинку имеешь?

А ей куда податься? В горком? Она тоже слепоглухонемая, без охранной грамоты, к тому же жидовка беспартийная.

Все. Сару Моисеевну под стол и забыли. Пусть ей там земля будет пухом с ее Самуилом и Нинкой. Пришел автобус на Безель. Это как раз то, что мне нужно, поэтому всем пионерский салют! Забина в окне курит, значит, и ей тоже.

А тут какая-то семья из трех человек ко мне подкатила: двое стариков и одна девица Леночка из Днепропетровска, кудрявая, как Анджела Дэвис. Старики мелкие, и она мелкая, только волосом в Дэвис, а ростом в своих родителей. Ну, помог им барахло вынести. Они на нем до этого с самого приезда сидели, чтоб ничего не забыть. И что их подняло?

Пятьдесят две, блин, коробки огроменные с ящиками. Сразу видно: бедные евреи. Они втроем только одну коробку поднять могли, а донести — ну никак. Я с ними час проваландался, еле успел свою сумку в автобус закинуть. А потом дед у автобуса глядит на меня в упор и кричит:

— Лена! Все вынесли? Так надо садиться, а то нам мест не хватит! Скажи тому мальчику спасибо!

Леной я еще не был. Как интересно!

Глава пятая

Ура! Я доехал до Безеля! Как все. Я всегда доезжаю хорошо, а выезжаю плохо. В дороге у двух пенсионеров было по сердечному приступу. Они уже посчитали Пюрмонт своей второй родиной, и вдруг новая эмиграция… Очень расстроились. И совершенно напрасно. По-немецки родина — хаймат; где хайм, там и родина, где хайм лучше, там и родина…

И не стучите, пожалуйста, кулаком в мою грудь! Стучите, пожалуйста, в свою. Спасибо. Ну как полюбить Украину без презерватива, а Россию без противогаза? Ах, вы уже переболели сифилисом и туберкулезом? Поздравляю! Тогда любите смело, зараза к заразе… сами знаете.

Хайм мне понравился — замечательный хайм. И пособие выдается марками, только марками, а не обедами, как во Фрисланде. Это очень важно, когда ассигнациями-с. Я сразу стал искать югославов, для которых все это понастроили, хотел познакомиться, очень хотел, все-таки братья-славяне, хотя и южные, никому не нужные… Никаких следов пребывания, все чисто.

Фрау Бузе мне сказала, что югославы были, но сплыли. И все зависит от войны. Блин! Есть война — есть югославы, нет войны… А война у них, у этих славянских горцев, — национальная слабость, как революция у русских, без начала и конца. Немцы только успевают их встречать и провожать: встречают и провожают, провожают и встречают… иногда даже не успевают довезти до границы. Не то что Россия: та их любит, как братьев, без них не может жить, да так и живет без них, то есть всегда плохо. А дойчи их только спасают, как беженцев, а с ними жить не могут. Ясна моя мысль? Мне что-то не очень.

Фрау Бузе собрала нас в красном уголке хайма для знакомства сразу же после распаковки нашего багажа. Багаж мы распаковывали сами. Ну, я свою сумку распаковал за час, а Леночка с пап-мамой прокопалась в нем до вечера. Такой багаж. Или такая Леночка? Не знаю, но знаю точно, что другие копались еще и на следующий день, потому что приехали не из Бердичева и даже не из Днепропетровска, а из обеих столиц. Там квартиры дороже.

На меня вообще поначалу все смотрели как на миллионера. Ну как же! С одной-единственной торбой — в Европу. Один придурок из Одессы, кажется фотограф, все выпытывал, сколько у меня было квартир в Киеве, за сколько я их продал и кому.

Меня это возмутило: блин, фотограф, а лезет в частную жизнь…

— А я, в принципе, не из Киева. С чего вы это взяли, кто вам об этом сказал? Только быстро! Я — из Стрежевого, из столицы Восточной Сибири, знаете, где газ, нефть и медные трубы? Вот решил посмотреть Европу… инкогнито. Какие проблемы? Я спрашиваю: у вас какие проблемы в связи с этим? У меня — никаких. А квартирки свои, виллочки свои, я еще никому не продал. Не дождетесь. И джип «Черокки» тоже не продал — нет покупателя. Откуда у народа такие деньги?

Он аж застонал по-одесски, подумал, наверно, что я сибирский нефтяной король. А что? Конечно, король, а кто же. Только что из скважины достали.

— А я свою успел продать, — шепчет, — трехкомнатную, сталинскую. Но, кстати, очень дешево, совсем дешево. Евреи уезжают, квартиры дешевеют. Столько сейчас в Одессе пустых квартир!

— Вы всегда так торопитесь? — спрашиваю, шепча. — Только вам по секрету: к Новому году квартиры резко подорожают, и в Одессе — в первую очередь. Ожидается крупная амнистия политзаключенных в Китае, да и мы с вами к тому времени назад вернемся. Вы меня понимаете? Правда, понимаете?

С ума сойти! Пошутить с людьми нельзя — сразу на биржу бегут или в полицию. А я ведь только и делаю, что шучу.

Вот тут-то фрау Бузе и объявила общий сбор в красном уголке. Так, сразу же, чтоб знали. Бузе по-немецки — грудь или две женские груди, как у фрау Бузе. Фрау Бузе вылитая немка, поэтому не ходит, а марширует. В джинсах это очень удобно, и грудь не мешает. И это абсолютно не смешно.

Ну, рассчитались мы на первый-второй, выбрали переводчика. Фрау Бузе по-русски — ни звука, только по-немецки и по-английски. А мы тоже по-немецки еще ни бум-бум, только переводчик, немножко.

Но фрау Бузе сразу лихо взяла старт:

— Я, — говорит, — ваш ляйтер и хаус-мастер, для вас здесь — царь и бог!

Ну, ляйтер по-ихнему — руководитель, а хаус-мастер — все равно что дворник. Еврейский городовой! Может ли быть дворник царем и богом одновременно? В России может. Но кто же тогда по-ихнему Коль?

Потом она долго базарила о политике: о девяти видах мусора, куда вешать сковородки, чтобы они правильно сохли, и про очередь к стиральным автоматам.

У немцев столько мусора! А еще говорят: «руссиш швайн», обижают народ. Дальше я не слушал ни фрау, ни переводчика. Я вообще долго слушать не могу, я сам люблю гавкать. Но все остальные, кроме меня, слушали и даже кое-что записывали: в какую «тютю» какой мусор валить. Беженцы! Контингентфлюхтлинг!

После этого кошмара я заперся в своей комнате на пятнадцать квадратов и никого не принимал, кроме успокоительного. Я ж водила, я ж ничего не понимаю. Откуда в таком маленьком хайме столько народу? В автобусе он как-то был не так заметен, а здесь буквально кругом народ, и каждый хрен норовит к тебе с вопросом сразу:

— А вы будете справлять с нами вайнахтен?

— А что это такое?

— А сколько с вас взяли на границе? А на другой?

— А вы платили рэкетирам? А польским? А мы за все платили. Мы правильно сделали? Зато наш багаж даже не вскрывали.

— Я сам, — говорю, — бывший рэкетир. Кому мне платить? Только себе же.

— Ну да, конечно! Он — рэкетир! Рэкетиры в хаймах не останавливаются. Тоже мне, хххрен с сумкой…

Я не спорил — хрен так хрен, с сумкой так с сумкой. Да с кем там было спорить? Из сорока двух беженцев — двадцать из Москвы и Питера. Тоже мне, рвань столичная, из-под пуль сбежала.

Но с двумя я как-то быстро подружился. Или они со мной подружились, но быстро — это точно. Теперь у меня было аж два друга, два еврея: еврей Кузькин и еврей Сидоркин с женами — полный боекомплект. Что не может быть? Ну, не совсем евреи. Кузькин — тот совсем русский, а Сидоркин немножко и русский, и еврей, и якут, и бывший полковник — такая гремучая смесь! Я на него одним глазом смотрю — ну вылитый еврей, а с другого боку — вроде русский, в фас — точно якут, а полковник — откуда ни гляди. Советский, блин, солдат-победитель в отставке.

А Кузькин — тот интеллигент, хотя еще почему-то не сидел ни разу. Бородка такая клинышком, под еврея, а больше ничего такого. У Сидоркина жена научный коммунизм преподавала в МГУ. Ну как может она быть еврейкой? Если по-научному? А Кузькина Светка с круглыми бузами, может, и была когда-то чуть-чуть еврейка, может быть, но повадки, блин, точно русские. Ну, еврейская эмиграция в период упадка!

— А что вы, — говорит Светка, — хотите? Сюда всем хочется, не только нам, евреям. Правда, Валя?