Синяки на душе

ания нравиться. Об уважении я не заботилась никогда. Уважение мне совершенно безразлично, и это очень кстати, потому что рядом с моим „феррари“, который я вожу босиком, со стаканами виски и всей моей беспорядочной жизнью было бы весьма экстравагантно, если бы кто-то отнесся ко мне с уважением, разве что иногда, из-за какой-нибудь фразы в одной из моих книг, которую он запомнил и которую мне объ-яснил. Но тут мне всегда кажется, что эта фраза, этот эмоциональный заряд, получился у меня случайно, все равно что из ружья попасть в пушку, и что я так же мало несу за нее ответственность, как за дух времени, в которое мы живем. Не думаю, что надо ставить самоуважение во главу угла или думать о себе, как о существе с точным описанием примет. Я только думаю, что не надо ставить себя в жалкое положение (под „жалким“ я имею в виду положение, когда презираешь самого себя). Об уважении других я не говорю. Мнение других — это что-то вроде пены, такой же бесполезной, как та, что набегает на скалы, и это не то, что может вам пригодиться. Волны — вот что вам нужно: в волнах — отражение вас самих, которое стремительно множится, как в зеркале, отражение, в тысячу раз более точное, более жестокое, чем то, зачастую разнеженное, которое вы видите в глазах пресловутых „других“. Я, например, начинаю в результате ненавидеть себя в несколько альтруистской манере, если можно так сказать вообще, — за то, что причинила кому-то зло. Начинаю себя презирать, потому что не сделала ничего хорошего ни кому-то, ни себе. И, конечно, оказываюсь на песке, как рыба, которая ищет воды, прерывисто дышу, ловя ртом спасительный воздух“ то есть, стремясь к тому, что англичане называют „self-statisfaction“. И дальше? Единственная правда — это я сама — и когда ненавижу себя за то, что существуют рассветы, и когда спокойно осознаю свою жизнь, чувствую свое дыхание и свою руку, лежащую на покрывале, в послерассветные часы. Но только я одна.

Не очень модная сейчас, однако увлекательная тема — депрессия. Я так и начала этот роман-эссе — описанием этого состояния. Позднее я встретила еще пятнадцать похожих случаев, себя же вытащила только благодаря этой страсти нанизывать слова одно за другим, и они вдруг начинают сыпаться, как цветы, у меня перед глазами и эхом звучать в голове. Когда я встречаю кого-то, кого постигла депрессия, это катастрофа — не надо снисходительно шутить или праздно болтать об этом, или не обращать внимания — у меня любой, кто охвачен депрессией, вызывает нежность. Впрочем, если подумать, зачем писать об этом, как не для того, чтобы объяснить «остальным», что они могут избежать подобного состояния или уж, во всяком случае, преодолеть его? Наивно и абсурдно полагать, что роман или эссе, или даже диссертация на эту тему — протянутая рука помощи, безудержное и глупое желание доказать, что это заслуживает доказательств. Это смешно — пытаться наглядно объяснить, что существуют некие силы, скрещение потоков сил и потоков слабостей, но если это можно просто описать, тогда все относительно