Москит

С приходом ночи дом заперли. Охранник остался у ворот, его башмаки периодически поскрипывали по гравию.

— Почему меня здесь держат? — вслух сказал Тео. — Что еще я не могу вспомнить?

Нежданно и с новой силой вернулась паника. Тео загасил лампу и, вытянувшись на постели, слушал в темноте удары своего сердца и слабый шум водопада вдалеке. Думал о женщине в шелковом платье. Анна была его женой. Теперь он знал точно.

Уснул он к рассвету. Проснувшись рано утром, снова почувствовал, как что-то гложет его изнутри. Будто медленно раскручивается лента пишущей машинки. Анна, подумал он. Анна умерла. Он отметил то место на тротуаре, куда она упала, как лист, ветром сорванный с дерева. Отметил цветами. Приносил букет за букетом, завернув цветы в фольгу, чтобы не вяли. Неделя за неделей клал их на асфальт, чтобы место это не было безвестной могилой. Месяц за месяцем возвращался, пусть все и говорили ему, что довольно, что он себя губит. Он не мог понять — как можно губить себя любовью? И разве он должен перестать ее любить только потому, что она умерла? Когда ему сказали, что ее больше нет, он пошел домой. День был морозен, пронзительно ясен, в брызгах ранних крокусов. День, полный птичьих голосов и свежести. Он запомнил. Заметил необъяснимо отстраненной частью сознания. Дома, на веревке для белья, казалось, расцвел экзотический цветок. Тео протянул руку и взял бюстгальтер. Изящная кружевная вещица была выстирана, высохла на солнце, и все же он уловил запах Анны. Теперь он все вспомнил. Увидел как на фотографии — образом недвижным, обманчивым, веским.

Открыв тетрадь, он начал писать об Анне. Чтобы снова не забыть.

Я наблюдал за тобой много дней, прежде нем заговорить. Ты всегда смеялась. Я сидел за столиком с книгой и, время от времени поднимая глаза, видел синие пятна форменных рубашек: прибрежное кафе облюбовали матросы с vaporetto.[13] Они собирались здесь перед сменой, с порога требовали у бармена cappuccini и cornetti.[14]Ты приходила каждое утро. Кто ты, куда идешь потом, нем занимаешься, я мог лишь гадать, но я был сражен синевой твоих глаз и золотом волос, сиявших среди темных итальянских голов. Позади нас расстилалась лагуна — зеленовато-голубая, серая, с желтизной, в зависимости от течения. Тогда я этого не знал, но течения по-разному окрашены и весной меняют цвет по нескольку раз на день.

Впервые я увидел тебя в марте, когда в холодном воздухе уже чувствуешь намек на скорое тепло. Помню твои длинные стройные ноги, маленькие ступни в красных туфлях. Ты родилась в Италии, а значит, вечно куда-то спешила. Проглотив свой macchiato,[15] бежала дальше, и ветер с моря трепал твои волосы. Солнце тянулось лучами через лагуну к острову Сан-Микеле, острову мертвых. Если б я был истинным сыном своей матери, если бы помнил предзнаменования своего народа — решил бы, что это недобрый знак. Но Восток вместе с тревогами моей родины остался в прошлом, и я сбросил былые привычки, как ящерица сбрасывает кожу. В те дни в Венеции, как всякий чужеземец-романтик, я был полон надежд и новых впечатлений. Позже я узнал, как тебе все это наскучило. А в те первые недели, не догадываясь ни о чем, я просто смотрел на тебя, день за днем, каждое утро. Впрочем, не совсем так: если подумать, ты обратилась ко мне, присев за мой столик, всего-то через неделю. Вы втроем присоединились ко мне — ты, Джанни, Сара. Хором смеялись, наперебой болтая со мной по-итальянски.

— Sei ип studente?

— Нет, — ответил я, — не студент.

Объяснил, что пишу роман, действие которого происходит в эпоху Ренессанса. Как это вас всех насмешило!

— Тема каверзная, — сказала ты.

И с тех пор появлялась каждое утро — случайно ли, нет ли? Конечно, я надеялся на последнее. Иногда ты была с друзьями, иногда одна. Открыв дверь, ты обегала взглядом кафе. Искала меня. А встретившись со мной глазами, отворачивалась, будто не заметила, но я-то понимал, что ты рада меня видеть.

Я узнал, что ты тоже пишешь книгу, о скульптурах Одиссея. Узнал, что живешь ты в Риме, а в Венеции бываешь весной. Я был счастлив обнаружить, что с Джанни вы только добрые друзья. Как-то уж так вышло, что мы часто встречались. Болтали. Гуляли по набережным Лидо, вместе ужинали, и в конце концов неизбежное случилось. Опоздав на поезд, я вернулся в твою крохотную квартиру, к мерцающим светильникам арт-нуво, уютным старым пледам, к твоему теплу. Я уже знал, что это серьезно. Прошли годы и годы, тебя уже не было, и дворники убрали все цветы, которые я клал на тротуар, а я ни мгновения не забыл из той первой ночи. Как вышло, что забыл теперь?

С тех пор мы не разлучались. Каждый из нас уже любил, каждый пережил разочарование. Возможно, потому мы и были так близки? Возможно, потому были так искренни в любви? Точно не скажу. Знаю лишь, что тогда это стало для меня откровением. Ты была почти одного роста со мной, и, раздевая тебя постепенно, обнажая матово-белые плечи и грудь, и родинку на спине, и мягкие завитки внизу живота, я знал, что для тебя в этот раз тоже все по-другому. Я пропал в тебе, растворился в запахах наших тел, прикосновениях, бормотаниях. Мы уснули вместе, но я проснулся первым и, наслаждаясь, берег невинность твоего сна. Разве мог я знать, что ты будешь выглядеть так же, умирая. Спящая, одинокая, на больничной кровати. Спустя много лет точно так же будут лежать тени от длинных ресниц. Но ты не откроешь глаза. Я больше никогда не увижу их пронзительную синеву. И завтра никогда не наступит.

Тео закрыл тетрадь. Память надвигалась, как земля надвигается на парашютиста. Он чувствовал, что жизнь его будто повисла на тонкой нити, готовой в любой момент оборваться. Чувствовал, как натягивается нить, вибрируя от напряжения. Казалось, невидимые раны на его теле сочатся слезами. Что есть любовь, как не память? И почему он забыл о ней? Тео чувствовал, что внутри шевелится что-то еще, что-то важное, бьет крыльями в тщетных усилиях. Что еще он забыл? — со страхом думал он.

Бубнеж, который Тео слышал уже какое-то время, вдруг усилился, и он понял, что в одной из соседних комнат сделали погромче радио. Бесстрастный голос сообщал о трагедии в Маннаре. Сотни утонувших. Деревни вдоль северного побережья сожжены. Среди убитых много женщин и детей. Британскому журналисту, одному из тех отчаянных глупцов, кто проник в опасную зону, выкололи глаза. Похитители прислали в газету его снимок. Тео слушал в полном смятении.

— О! — Джерард вошел так стремительно, что Тео вздрогнул. — Отлично, отлично. Вы просто молодец. Скоро сможете и писать, наверное.

— Почему я здесь? Когда я смогу уйти?

То ли английская речь диктора, то ли воспоминания тому причиной, но он почувствовал, что к нему вернулась толика уверенности в себе, намек на былого Тео.

— Я уже говорил, Тео, — Джерард не сводил с него внимательного взгляда, — что нас заботит ваша безопасность. Вы еще не вспомнили, что с вами сотворили сингальцы? Нет? Что ж, боюсь, вам придется здесь задержаться. Считайте, что вы в отпуске, и у вас есть возможность что-нибудь написать, отдохнуть. Вспомнить, если на то пошло. Ни о чем не беспокойтесь, главное — ешьте как следует. — И энергичным кивком Джерард словно подытожил свое дружелюбие.

14

Куда бы Рохан ни посмотрел, он всюду видел море. Ему хотелось начать работать над картиной, но море отвлекало. Вглядываясь в него, он видел тропические воды родины. Упорство человеческого сознания не переставало его удивлять. Он видел белый песок пляжей, чистый и ровный, чувствовал ветер, оседлавший волны. Море казалось мирным, но в глубине таились акульи зубы течений. Знакомый с ними с детства, Рохан не сомневался в их коварстве: течение способно в единый миг проглотить человека. Он вспоминал лодки, землисто-серые, сгнившие, вросшие в песок. Шелуха прошлого — такими они виделись ему издалека. «В точности как моя жизнь», — думал Рохан, слепо уставившись в пространство. Так он думал, когда не врал самому себе и когда ускользал от тревожного взгляда Джулии. Но берег, который вставал перед его глазами, всегда был пуст. Никто больше не рыбачил в море. И рыбаки не вытаскивали на песок лодки. И смуглые мальчишки не играли на пляже, оживляя пейзаж. Море и небо теперь принадлежали только его снам. Каждый день он думал, что должен написать этот пейзаж. И тонул в апатии.