Гамбит маккабрея

Подобно любому Пилату-шутнику, [145] он не стал дожидаться ответа, но обходительно направил меня к одному из тех крупных черных автотранспортных средств, которые употребляют полисмены классом повыше. Через минуту-другую к нам присоединился ДС, обретший мой чемодан. Но отдавать мне его не стал. И не к Скотланд-Ярду направились мы, и не к тому, что фараоны именуют «Штаб-квартирой» — сержант повез нас к мосту Баттерси, к новому строению на Южном берегу, кое отвели для Отдела серьезных преступлений после известного ограбления поезда (помните? [146]) и в коем ныне размещаются всевозможные эзотерические силы закона. Как, например, Си-II, измышляющая преступления, прежде чем их измыслят негодяи, где люди сидят на ступеньках и ждут этих последних. Либо Си-I, которая надзирает за шкодливыми полицейскими и с любовью именуется «Резиновыми Пятками»; равно как и Мартлендова Группа особых полномочий, или ГОП, — ну и, разумеется, Отдел изящных искусств, натренированный до того хорошо, что сотрудники его способны определить, каким концом вверх следует вешать Пикассо. (Последний, само собой, уже не в том положении, чтобы им противоречить.) Все это место крайне обезопашено и засекречено — вот только любой лондонский таксист доставит вас к нему безошибочно.

В уютной комнатке в цокольном этаже мне официально предъявили обвинение в незаконном въезде на территорию страны или в чем-то еще, столь же смутном, чтобы наутро меня можно было оставить под стражей, после чего мы опустились на три этажа в поместительном лифте, миновали тяжелую железную дверь, находящуюся под надзором камеры замкнутой телевизионной системы, набились в лифт поменьше и спустились еще на восемь этажей. Я небольшой любитель недр земли, но упомянутые недра — как раз то, к чему душа моя сейчас стремилась. Недра были населены крупными английскими полисменами мужескаго полу: нигде не наблюдалось ни единого американца, китайского официанта или воинственной фемины. Меня сопроводили в просто обставленную и хорошо освещенную комнату, сунули в розетку телефон, присоединили к нему магнитофон и пригласили совершить «положенный» звонок. Я ничуть не усомнился в том, кому мне следует звонить: я набрал номер миссис Спон, лучшего декоратора интерьеров в Лондоне и единственной от и до умелой личности, мне известной. Вкратце я обрисовал ей контуры моего затруднительного положения, попросил связаться с моим «маляром» (как мы, крысы «цвета», зовем наших адвокатов) и Иоанной, а также передать Джоку, чтобы он стоял на часах у телефона круглосуточно.

— Скажите ему, — настаивал я, — чтобы он никуда не отлучался, если не получит устных инструкций от вас или от меня. Если ему обязательно требуется играть в домино, он может пригласить в дом своих друзей, и пусть они пьют, пожалуйста, мое пиво — в пределах разумного. О, и еще, миссис Спон, — маляру лучше растолковать, что я не особо спешу на выпуль — никаких выяснений о правомерности содержания меня под стражей, пожалуйста: я желаю очистить свое имя от наброшенной на него мерзкой тени, а уже потом вдыхать воздух свободы.

— Секу, — ответила она. Я положил трубку с определенным самодовольством: когда миссис Спон утверждает, что она сечет, значит, именно сечу она и производит. Спорить готов, она двинет в битву Великую Армаду после десятиминутной инструкции главного корабельного старшины — она такая. Носит изумительно дорогую одежду, а лицо у нее — как заброшенный карьер.

— Ну что ж, — обратился я к двоим своим поимщикам, — осмелюсь сказать, вам теперь захочется немного меня, э, помочалить, э?

Они переглянулись, затем посмотрели на меня, затем в унисон покачали головами.

— Мне кажется, вам лучше дождаться своего адвоката, сэр, — сказал инспектор Джаггард.

— Для вашего же собственного блага, сэр, — добавил сержант Блэквелл.

Они меня не испугали. На полу стояли мой чемодан, мой портфель и целлофановый пакет с моим беспошлинным пайком бренди и сигарет. Я потянулся к пакету. Меня не ударили. Я доковылял до ближайшей уборной и нашел два пластиковых стаканчика для зубных щеток. Себя я угостил дозой бренди, после чего налил им.

— Мне кажется, мы на дежурстве, не так ли, сержант?

Блэквелл посмотрел на часы:

— Трудно сказать, сэр.

Рядом со стаканом Джаггарда я выложил три пачки беспошлинных сигарет, рядом с Блэквелловым — две, после чего тактично навестил уборную снова. Когда я вернулся, стаканы были пусты, сигареты прикарманены, но иллюзий я не питал. Такие полицейские не грезят о бесплатном глотке бренди и пачке курева королевского размера; взяли они их лишь для того, чтобы пустить мне дым в глаза и убедить, что они — свои ребята. Но я наблюдал за их глазами, изволите ли видеть: то были очи карьерных полисменов, а они сильно отличаются от яростных буркал лягаша, которого можно купить. Я предложил ключ от своего чемодана, сказав, что, если им хочется в нем порыться, я не против насладиться земными благами, в нем содержащимися, как то: мыло, чистое белье и так далее. Блэквелл формально в нем порылся; Джаггард даже не побеспокоился пронаблюдать — мы все знали, что внутри ничего незаконного нет. После чего я указал, что не возражал бы прилечь, а они ответили, что и сами вообще-то уже сменяются с дежурства, а когда прибудет мой адвокат, ко мне может зайти поболтать их начальство, главный инспектор. После чего меня заперли, Я совершенно не был против — быстренько пройдясь по истощившимся твердыням слоновой кости заслуженно восхваляемой «Пастой курильщика» «Мистера Юкрила», [147] я бросился на койку и отбыл в объятия Морфея. Последней недреманной моей мыслью было удовольствие: они не стали вспарывать подкладку моего чемодана — это очень дорогой чемодан. Более того, я имею склонность хранить под ней крупные вульгарные купюры — на случай, если придется в спешке покупать яхту на паровом ходу.

Проспал я, видимо, не больше часа или около того, когда дверь подала признаки размыкания, и я вскочил на ноги — как есть обезбрюченный, готовый продать свою жизнь подороже. За дверью оказался всего-навсего «снегирь», который, как добрый папочка, поинтересовался, что мне подать на ужин.

— Тут чуть дальше по дороге есть очень хорошая китайская едальня, где торгуют навынос… эй, что с вами, сэр?

— Ничего-ничего, спасибо, все просто отлично. Просто у меня аллергия на китайскую еду. Я согласен на все, что бывает в вашей живопырке.

— Сегодня тефтели, — предупредил он.

— Капитально, капитально. Лучше не придумаешь. Вкатывайте, прошу вас. И, э, осмелюсь спросить — не будет ли к ним чего-нибудь вроде «парламентского соуса», [148] э?

— И он, и томатный, сэр.

— О, и сержант, — остановил я его у выхода.

— Да, сэр? — ответствовал констебль.

— Скажите, а много ли работает у вас в столовой китайских ребят?

— Во имя господней любви, нет, сэр. Весь персонал — вдовы офицеров из сил полиции. Иногда отношение у них несколько большевистское, но если постараются, делают лучшие рыбные котлеты к югу от Темзы. А они в меню как раз завтра вечером — вы останетесь к ужину?

— Надеюсь, — искренне ответил я. — Дикие кони не раз пытались оттащить меня от хорошо слепленных рыбных котлет — с небольшим, надо сказать, успехом либо вообще без оного.

Тефтели оказались всем, чего только может пожелать душа тефтелюба: их сопровождали замороженная стручковая фасоль и безупречное картофельное пюре, не говоря о полной бутылке «парламентского» соуса и том же — томатного, — а также хлеб и масло в изобилии и огромная жестяная кружка крепкого чая оранжевого оттенка: такой, я считал, умеет заваривать только Джок. На глаза у меня навернулись слезы, и я сунул в сердечный карман снегиря пакет беспошлинных королевских.

Желудок был временно усмирен, и я уже готовился вновь швырнуть себя на койку, когда взор мой упал на телефон, который Джаггард и Блэквелл беззаботно оставили в комнате — иначе камере. Я поднял трубку и применил ее к уху. До слуха моего донесся зуммер готовности — стало быть, аппарат оставили подсоединенным к открытой линии.