Как птички-свиристели

— Мой дядя, было дело, встретил Гая Берджесса [9], когда приезжал в Москву. Бедный гомо…

— Сэр, простите, в нашем ресторане не курят.

Обслуживавший их официант, совсем еще мальчик, недоросший, казалось, до своей форменной одежды: черной шелковой рубашки и фартука немного мясницкого вида, возник рядом со столиком и доверительно наклонился к уху Скотт-Райса.

— А?

— Я вас прекрасно понимаю, сэр. Ведь я и сам курю.

— Да ну? — Вовсю сияя ярко-синими глазами, Скотт-Райс взглянул на официанта, поднес сигарету к губам и задумчиво пососал ее.

Официант слегка повысил голос:

— Дело в том, сэр, что здесь не место для курения. У нас курить запрещено.

— Ясно. — Скотт-Райс криво улыбнулся, обнажив крупные сероватые зубы. Он внимательно обследовал поверхность стола, потом легонько ткнул сигаретой в свою последнюю устрицу, и на долю секунды та будто ожила. Как только ее коснулся тлеющий кончик, она дернулась и изогнулась, словно от боли.

— Это можно унести, сэр?

Смятая сигарета быстро темнела, впитывая устричный сок.

— А почему бы и нет? Благодарю.

Японский любитель лосося теперь откинулся на стуле, наблюдая англичан как некое развлекательное представление, полагающееся после ужина, а официант с каменным лицом размашисто прошагал на кухню, унося останки растерзанных устриц. Подол его фартука громко шуршал, задевая брюки.

— Ну разве не чудно они разговаривают? — сказал Скотт-Райс. — Иногда общение с американцами напоминает попытку завязать беседу в парке с автоматом, который определяет вес.

Уже в который раз Том испытал облегчение оттого, что на ужин не смогла пойти Бет. К Скотт-Райсу требовалось привыкнуть. Дэвида нужно было распробовать, как портер или йоркширский пудинг, и Том сомневался, поймет ли Бет, в чем тут, собственно, прелесть. И все же он питал слабость к Скотт-Райсу. Том не смог до конца осилить ни одну из книг Дэвида, но любил скотт-райсовские едкие рецензии и его отдел светской хроники в литературном приложении «Таймс», после упразднения которого редактора обвинили в клевете. Еще в конце восьмидесятых Том с удовольствием смотрел телепередачу «Книжное дело», где Скотт-Райс с добродушной миной громил поэтов, издателей, литературных агентов, романистов, газетных критиков, университетские умы и необыкновенно талантливо стравливал людей, например, Джорджа Стайнера с Гором Видалом [10]. Настроенный в те дни весьма воинственно и не желающий под кого бы то ни было подстраиваться, Скотт-Райс был буквально вездесущ и повсюду становился объектом нападок и насмешек. Но одновременно он внушал страх, причем в большей степени, нежели люди соглашались признать. Когда в «Обсервере» появлялась его разгромная статья о какой-нибудь книге, все, как правило, принимали ее к сведению, да так, что потом следовала целая серия похожих рецензий, хотя и не столь жестких.

Впрочем, это было давно, и со времени переезда Тома в США имя Скотт-Райса редко попадалось на глаза. Разве только привлекала внимание вышедшая из-под пера Дэвида непривычно снисходительная рецензия в «Нью-Йоркере», его собственная рубрика в «Лондонском книжном обозрении» да несколько прохладных отзывов, все в британской прессе, о двух написанных им романах (Том купил первый из них), вышедших один за другим в начале девяностых. Итак, очевидно, американцы совсем не знали Скотт-Райса, поэтому Том шел на публичное чтение Дэвида в издательство «Эллиот Бэй», ожидая, что пустых мест там будет больше, чем зрителей. Однако Скотт-Райс собрал полный зал. Как выяснилось, накануне он успел побывать на радиостанции «Фрэш Эйр» и в программе Чарли Роуза [11]. Пришло несколько будущих магистров искусств, студентов Тома — Мэри Эллен Гертлин, Тодд Ливитт, Хильди Блом. Слегка озадаченный Том помахал им через зал.

Перед самым выступлением Скотт-Райса Том купил экземпляр «Хрустального дворца». Сидя в последнем ряду, изучил суперобложку. Скотт-Райс изменил имя — на книге автором значился «Дэйв Райс», а в краткой биографии, помещавшейся сзади, утверждалось, что он родился в 1956 году и «вырос на юге Лондона». Ничего об Оксфорде и Бейллиол-Колледже [12]. Ни слова о продолжительной и скандальной литературной карьере. И ни единого упоминания о двух романах, опубликованных в Англии. А вдруг все время после своего южно-лондонского детства до нынешнего появления перед публикой писатель провел за решеткой? Скотт-Райс был новинкой в Америке, и Тома осенило: в минувшее воскресенье в литературном приложении «Нью-Йорк таймс» ему попалась на глаза рецензия именно на «Хрустальный дворец». Однако до этой минуты Тому и в голову не приходило, что буквально в последний момент он получил приглашение сюда от «вспыхнувшей на небосклоне британской литературы новой звезды», открытой журналистами.

Когда «Дэйз Райс» легко взбежал на возвышение, обнаружилось: своими размерами он вдвое превосходит прежнего Скотт-Райса. Светло-вишневая рубашка была расстегнута до середины, и сам ее обладатель напоминал тюленя, привыкшего объедаться рыбой.

Повернувшись к сцене ухом, слышавшим лучше, Том внимал Скотт-Райсу, который с невообразимым акцентом, полуиндийским, полукокни, читал отрывки из своей книги. Прежде чем начать, он зажег противозаконную сигарету и положил ее рядом с собой на блюдце, там она и догорела, нетронутая, превратившись в скрюченного обугленного червячка. Разглагольствуя утробным голосом от имени своего персонажа, некоего Кэза, Скотт-Райс выдал серию вольных импровизаций о новых лейбористах, «Спайс Герлз», культе принцессы Дианы, мотороллерах, сыре бри, эпидемии ящура, лотерее, певице Мадонне, деятельности Лондонской фондовой биржи и упадке футбольного клуба «Арсенал». По сюжету этому самому Кэзу было слегка за двадцать, работал он в сомнительной брокерской фирме, привлекая новых клиентов и продавая ненадежные акции доверчивым пенсионерам. Телефон (во время чтения Скотт-Райс прижимал плечом к уху воображаемую трубку) являлся, как выразились бы студенты Тома, композиционно образующим элементом произведения в том смысле, что роман в основном состоял из телефонных переговоров Кэза с потенциальными клиентами. До и после разговоров, а часто и во время Кэз баловался экстази и потягивал прозрачный, словно горный хрусталь, чистый спирт. Отсюда и название книги.

Скотт-Райс, он же Дэйв Райс, он же Кэз, произвел фурор. Том хохотал вместе с залом, хотя в напечатанном виде книга казалась ему несколько занудной, а сюжет — в лучшем случае слабоватым. Время от времени Том поглядывал на Хильди Блом, студентку, приехавшую из в Спокана [13] и едва ли слышавшую о Питере Мэндельсоне [14] и скандале по поводу дома в Ноттинг-Хилле. И тем не менее, когда Кэз принялся наскакивать на «Мэнди» и его домашнюю собаку, Хильди прямо задохнулась от смеха, а Том понял, что еще ни разу за два месяца занятий не видел студентку Блом смеющейся. А ведь у нее приятный смех. Попробовать бы ее рассмешить.

Но что самое поразительное, в тот вечер Скотт-Райсу неожиданно сошли с рук штучки, которые американцы обычно не спускают никому. Если бы, например, нью-йоркский писатель средних лет, белый, читал им свою вещь, при этом утрированно подражая акценту черного парня из бедного квартала, люди бы возмущенно задвигали стульями и покинули зал. А вот «Дэйв Райс» сумел покорить публику, она была у него в кармане. Все затаив дыхание слушали, как обрюзгший британец со своей фирменной сигаретой читает наспех состряпанную историйку о крутом уличном мальчишке из Баттерси Райз. По возрасту Скотт-Райс (Дэвид ведь точно родился в 50-м, а не в 56-м) вполне годился половине слушателей в отцы, но непостижимым образом писатель умудрился стать для них кем-то вроде несносного и все же любимого ребенка.