Исповедь пофигиста

Девки ходят с колокольчиками, как коровы, не брешу: парней вызванивают. С венками на башках из листьев кленов. И в этот день, обалдеть, девка должна потерять свою невинность. Как будто она у нее есть!

Нам, водилам, говорят:

— Хотите, мы вам эту ночь устроим?

Я говорю:

— Нет, спасибо. Не хочу.

А Вовка, идиот, орет:

— Я хочу!

Хочет он! Как будто без него прибалтийские девки себя невинности не лишат. В общем, они его забрали на всю ночь.

А ко мне всю ночь: стук-стук в дверь. Открываю — девка, невинная. И сразу:

— Как вас зовут?

Причем по-русски.

— Короче, — говорю, — я спать хочу.

А Вовку утром привезли. Он как завалился в кабину, так и влип в сидушку:

— Все, — шепчет, — меня двое суток не трожь, я уже почти неживой…

Его там по всему кругу протащили: сначала на какую-то дискотеку, потом где-то с тремя сразу танцевал; проснулся в чьей-то кровати уже с одной, шмотки собрал и убег с ней куда-то. И ничего не понял, кроме того, что все девки были уже совсем не невинные, а еще до него очень виноватые.

Ладно, едем обратно. Проехали белорусскую таможню. Там дальше поле и пасутся бараны. У Вовки все еще после свободной любви руки трясутся. А кроме этого, у него бабушка жила в деревне под Киевом. У него, когда руки трясутся, всегда бабушка вспоминается.

Да, руки трясутся, бараны пасутся… А пастуха нет.

Вовка говорит:

— Гляди, пастуха нет! Давай баранчика прикоммуниздим.

Я говорю:

— Ты че!

— А че? Машина пустая, трасса тоже.

— Да ты че, свободный любовник! Пастух проснется, солью в жопу залупит, никакой баран не нужен будет.

Ну, убедил-таки меня. Решили, чтоб все по-честному: ходим-едем, сигналим-орем пастуха.

Глядь, там озерцо, и пастух лежит с ногами в воде. Сначала думали — мертвый, пригляделись — никакой: с бутылкой лежит, в куртке, готовый на ноль!

— Ну, — радуется Вовка, — видишь, он дохлый. Все, гони барана!

Гонялись за бараном долго. Он бежит, отара рассыпается, и каждая овца норовит тебе под ноги прыгнуть. Наконец поймали, повалили. Вовка — здоровый мужик. Связали. Я говорю:

— Давай мы его тебе на плечи накинем. До машины же дотащить нужно.

Вовка готов, он на все готов: барана тащить, девку невинности лишать…

Притащили барана к машине. Пришлось ремни с него снять, потому что с нас штаны спадали. Вовка предлагает:

— Бросим в кузов, пусть лежит.

— Да ты че, — говорю, — зверь? Давай ему травки накидаем, пусть в будке пасется.

Накидали травки, баран, довольный, бегает по пустой будке. Только тронулись, баран — трак, трак, бабах об дверцу. Переключились, он в другую сторону — трак, трак, трак — бац! Я не выдержал:

— Так мы ему все бока отобьем.

— Ниче, — не соглашается Вовка, — довезем, не посинеет.

А Вовка, когда шутит, улыбается наискось. Обычного смеха я у него никогда не слышал.

Подъезжаем к таможне. Рядовой вопрос:

— И шо везем?

— Пустой, — отвечаю.

— Пакажи!

— А чего показывать? Видно же по колесам, что пустой!

Но таможенник все же глянул в будку, а там темно. И вдруг прямо на него из темноты выходит наш баран: бэ-э!

— А цэ шо такэ?

— Та баран же.

— А он один?

— Конечно.

— Украли?

— Командир, я тебе клянусь здоровьем этого барана. Едем на окружную — стоит, голосует. Я ему: куда? А он: на Киев. Я говорю: куда я тебя посажу? А он: да я вас всех забашляю. А я: так два же места в кабине; ты хочешь, чтобы я из-за тебя прав лишился? А, черт, ладно, лезь в будку. Он себе травы нарвал. Ребята, просит, подсадите. Мы его подсадили, до Киева везем.

— Ты меня за идиота считаешь? Ты кому лепишь?

— Да ему правда на Киев нужно! То ли от стада отбился, то ли… ты спроси его.

— Кончай базар, мужики. Где скоммуниздили барана?

— Если честно, командир, на базаре купили.

— Давай так. Помнишь «Кавказскую пленницу»? Вот мой адрес: будешь делать шашлык — обязательно позови.

И вот мы с этим бараном снова едем на Киев. Он то в одну стенку — бабах! — то в другую. Я наконец не вытерпел:

— Да пусть он хоть приляжет, отдохнет, что ли. Скажи ему — пусть ляжет.

А Вовка, тоже баран порядочный, отвечает:

— Ты ему колышек вбей в будку и привяжи.

Такой у него дебильный юмор. Привезли-таки к бабке.

— Бабуля, мы там барашка нашли…

— Точно не украли?

— Да не, ба, ты че! В нашей стране разве можно украсть? Никто ниче не крадет, все берут — за деньги или без денег.

Короче, зарезали барана. А мента не позвали: на фиг он нужен…

Глава шестая

А интересные парни эти бандиты! Я бы с ними в разведку пошел, да там бы их и положил из автомата. Но каждый, в натуре, светлая творческая личность — и ни фига больше!

Андрей, мой шеф, племянник Папы, старше меня всего на год. Или младше? Всегда короткая стрижка, джинсы, кроссовки, рубашка клетчатая, и все офигенно дорогое. А кольца, перстни и эти цепи на шею считал за говно. Все холодное, говорил, мешает.

По характеру лиса, но тупая. Бывает тупая лиса? Бывает! Какая-то думающая зверюга этот Андрей, но не хитрая, а повадки точно лисьи, ходил мягко. Не то что гермафродит или там голубой, а хочет быть интеллигентом. Есть у голубых такая походка — с подъемом на носочках. А Андрей так не ходил. Он, гад, плывет. С вопросом сразу же:

— Феликс, — снабженцу, — где мои бабки?

Курил много, и только «Кент»-мультифильтр, «Мальборо» не признавал. Баб любил, как курево, до смертной икоты, только замужних. Он часто сам дежурил на фирме, за ночь до десяти проституток к нему привозили. Денег на зарплату нет, а на них — сколько угодно.

Когда Андрей был пьян, я его на «шестерке» до дома добрасывал. А утром он звонит, что садится пить чай. Андрей, блин, Киевский! Так я его с фирмы еду забирать. А если Андрюха вечером с телкой на блядки, я беру, если свободен, «БМВ».

Еще он любил дорогие часы и пистолеты. Помню, купил «марголин» лаковый, принес на фирму и говорит:

— Лука! Это на случай ядерной войны. Будешь отстреливаться.

Пистолет постоянно лежал в ящике его стола.

Три бандита от Папы охраняли нашу фирму. Этих я узнаю всегда: и ночью, и со спины. Зорро — конченый наркоман, худой, вечно сгорбленный, темный цвет кожи, но руки чистые. И в армии не служил, а в гроб пора. Его никогда не ломало: при себе вечно таскал наркоту в любом ассортименте и количестве.

Белый — качок, среднего роста, но рубашка пятьдесят шестого размера, шелковая, и обязательно лаковые туфли. Этот был боец: на кистях такие кости набиты — вдвое больше моих кулаков, огромные, синие кости со старыми мозолями. Сразу видно: не слесарь. Он разбивал дверь и не чувствовал боли, локтем мог выбить замок. Белый, как и Зорро, хрен знает почему, ненавидел спортивные костюмы.

Зорро, как правило, «разводил». Такой говор тягучий, тянучий, как будто ну не сопли жует, а воздух не может выдохнуть:

— Ну че ты гонишь такой базар…

А курнуть, нюхнуть, я ж говорил, у него всегда при себе. Насыплет прямо в бумажку, даже не свернет в трубочку (некогда), просто загнет на концах и — раз! — засосал: ах-а-а!..

Я говорю:

— Ты че, кончаешься?

— Едь, Лука. Такие мульки вижу… Ну, мужики, все, труба!

Пальцы веером, и начинает пургу гнать.

А вот Заяц наоборот, этот очень интеллигентный. Он сидел много. Высокий такой, блин, элегантный, спина ровная и голову держит прямо. И только в спортивном костюме, в самом дорогом.

— Я не люблю пургу гнать, — всегда грустно говорил он.

Если его спросишь, он ответит, а то молчит. С «клиентом» говорит так:

— Два дня. Через два дня нет денег — мы тебе визу делаем в Турцию.

Разворачивается и уходит.

Зорро и Заяц жили по соседству. Как-то прибегают утром, звонят на фирму по «хэнди» от калитки: открой.

Как будто нельзя крикнуть-звякнуть. А им по фигу: платим-то мы. Я открыл.