Эндшпиль Маккабрея

Снаружи ночь была черна, как дверной молоток в Ньюгейте, [185] с небес хлестал ливень; если в здешних краях ходят дожди, они вкладывают в это занятие всю душу. Мы нырнули в большую бледную машину Крампфа — со славным классовым чутьем хозяин согнал Джока на заднее сиденье к чемодану. Я учтиво спросил его, куда, по его замыслу, он нас везет.

— А что — я подумал, вам захочется немного у меня погостить, — словно это само собой разумелось, ответил он. — У нас есть такая как бы очень приватная летняя резиденция на берегу Залива — теперь, я полагаю, моя. Там и хранятся картины. Особенно особые, понимаете? Вам же захочется их увидеть.

«Ох господи, — подумал я. — Только этого не хватало. Тайное убежище сбрендившего миллионера, полное "горячих" старых мастеров и холодных молодых любовниц».

— Было бы восхитительно, — сказал я. После чего: — Могу я поинтересоваться, как вам удалось так своевременно прийти нам на выручку, доктор Крампф?

— Еще бы, легко. Еще вчера я был претенциозным «кунсткеннером» с богатым папочкой — за всю свою жизнь я заработал на истории искусства едва ли сотню долларов. А сегодня я сам — сотня миллионов долларов, плюс-минус те несколько, что достались Иоанне; такие деньги в наших краях из тюрьмы вытащат кого угодно. Я не хочу сказать, что они идут на взятку или как-то — их нужно просто иметь. О, вы хотите спросить, как я здесь оказался?Тоже легко — я прилетел около полудня на ранчо, чтобы организовать вывоз остатков: они отправятся в путь, как только с ними покончит полиция. Фамильный мавзолей в Вермонте; хорошо, что сейчас лето — зимой почва там промерзает так, что вам просто затачивают один конец и вгоняют в могилу кувалдой, ха ха.

— Ха ха, — согласился я. Мне папа мой тоже никогда не нравился, но я бы ни за что не стал говорить о нем «остатки» на следующий день после кончины.

— Полиция на ранчо прослышала о «роллсе» и э-э... другом авто в одной куче, а потом им сообщили, что вас задержали. К тому времени там уже околачивались два парня из ФБР или какой другой федеральной конторы; вскоре после они уехали — сказали, что сюда. Я двинул за ними, как только со всем разобрался — на тот случай, если они натворят глупостей. То есть, я же знал, что человек с вашими взглядами на Джорджоне совсем гадким быть не может, ха ха. Ну да, еще бы — я знаю вашу работу, каждый месяц читаю «Берлингтон Мэгэзин», это программное чтение. В смысле, например, действительно нельзя до конца понять достижений Мондриана, [186] если не знать, как путь ему вымостил Мантенья. [187]

Я тихо давился.

— И кстати, — продолжал он. — Я полагаю, вы везли моему отцу некое полотно. Не скажете, где оно сейчас? Наверное, теперь оно тоже мое?

Я ответил, что, наверное, да. Само собой, испанское правительство придерживалось, видимо, иной точки зрения, но они убеждены, что и Гибралтаром владеют, не так ли?

— Оно в «роллсе», вшито в обивку. Боюсь, вы столкнетесь с некоторыми трудностями, его извлекая, но, по крайней мере, оно сейчас в безопасности, нет? Да, кстати, есть еще кое-какие кассовые формальности, до выполнения которых ваш отец не дожил.

— О?

— Да. Вообще-то как бы пятьдесят тысяч фунтов.

— Не слишком ли дешево, мистер Маккабрей?

— Э-э, видите ли, старине, который его умыкнул, уже заплачено. Пятьдесят кусков — это, собственно, только мой «пурбуар». [188]

— Понял. Что ж, где и как вы их желаете? Швейцарский банк, номерной счет, я думаю?

— Батюшки, нет, конечно. Я содрогаюсь, представляя, как они там лежат во всем этом шоколаде, сыре «грюэр» и Альпах. Как по-вашему, вы не могли бы перевести их мне в Японию?

— Само собой. У нас есть фирма разработчиков в Нагасаки; мы вас привлечем как э-э... консультанта по эстетике с контрактом на пять лет, скажем, и окладом 11 000 фунтов в год. ОК?

— Шесть по десять меня устроит так же славно.

— Договорились.

— Большое спасибо.

Он бросил на меня такой честный взгляд, что я чуть не поверил, будто он это всерьез. Нет, конечно. То есть он не жалел мне пятидесяти тысяч — он был богат недостаточно долго, чтобы жадничать насчет денег. Нет, я имею в виду другое: совершенно ясно, что в его спецификации я уже не вписывался множеством разнообразных способов, и соизволение мне жить дальше в его программу входить никак не могло. Здравые взгляды на Джорджоне не подразумевали привилегии оставаться в живых: я же могу протянуть еще много лет — на горе себе и в обузу другим.

Мы продолжали болтать.

Похоже, он не очень много знал о процессе подкладки — вообще-то удивительно для авторитета по модернизму, если вдуматься: средняя картина модерниста требует внимания уже через пять лет после того, как просохнет краска; а многие и вообще начинают трескаться и шелушиться задолго до этого срока.

И дело не в том, что они бы не могли выучиться правильным методикам, если б захотели; мне кажется, все потому, что подсознательно они стесняются: вдруг потомки увидят их творения.

— А вы уверены, — спрашивал Крампф, — что этот э-э... процесс не повредит картине?

— Послушайте, — наконец не выдержал я, — картинам вредят не так. Чтобы тщательно повредить картину, вам нужна дура-домохозяйка с тряпкой и нашатырным спиртом, или денатуратом, или хорошей фирменной жидкостью для чистки картин. Можно порезать картину на ленточки, и хороший подкладочник и реставратор вернут ее в исходный вид — чихнуть не успеете. Помните «Венеру Рокеби»? [189]

— Да, — ответил он. — Суфражистка с топором, верно?

— А еще можно зарисовать ее другой картиной, и реставратор — может, много веков спустя — очистит ее до оригинального состояния. Без хлопот. Помните отцовского Кривелли? [190]

Он навострил уши, и машину тряхнуло.

— Кривелли? Нет. Какого Кривелли? У него был Кривелли? И хороший?

— Очень хороший — так утверждал Бернардо Татти. Ваш отец купил ее где-то в Венето в 1949 или 50-м. Сами же знаете, как продают в Италии Старых Мастеров — самые важные едва ли вообще попадают в коммерческие галереи. Стоит кому-нибудь с серьезными деньгами намекнуть, что он выходит на рынок за серьезными работами, его сразу же приглашают в палаццо на уикэнд. Титулованный хозяин деликатно дает понять, что в ближайшем будущем ему придется выплачивать большие налоги — а это в Италии шутка, — и может оказаться принужден даже продать одного-другого Старого Мастера... Вот так ваш отец и купил Кривелли. С сертификатами самых выдающихся экспертов — у таких работ они всегда есть, само собой. Вы-то знаете. Сюжет — Богоматерь с голозадым Младенцем, вокруг масса груш, гранатов и дынь. Очень мило. Как Фриков [191]Кривелли, только поменьше... Герцог или граф намекал, что он не вполне уверен, имеет ли он право владеть этой картиной, но понимал, что ваш отец не станет морочиться подобными пустяками — работу все равно придется вывозить контрабандой, закон запрещает экспортировать произведения искусства. Ваш отец отвез картину своему другу-художнику в Рим, который ее сперва загрунтовал, а потом замалевал какой-то футуристско-вортицистской дрянью. (Простите, забыл, что это ваша область.) Размашисто подписал и датировал 1949 годом — и картина прошла таможню, удостоившись лишь соболезнующего взгляда... Вернувшись в Штаты, ваш папа отправил ее лучшему реставратору Нью-Йорка, сопроводив запиской: «Счистить современный слой; восстановить и проявить оригинал». Через несколько недель он отправил реставратору одну из своих фирменных телеграмм, ну, знаете: «РАПОРТУЙТЕ НЕМЕДЛЕННО ПРОГРЕСС КВЧ СОВРЕМЕННОЙ КВЧ КАРТИНОЙ ТЧК»... Реставратор в ответ телеграфировал: «СНЯЛ КВЧ СОВРЕМЕННУЮ КВЧ КАРТИНУ ТЧК СНЯЛ МАДОННУ КВЧ КРИВЕЛЛИ КВЧ ТЧК ДОШЕЛ ПОРТРЕТА МУССОЛИНИ ТЧК ГДЕ ОСТАНОВИТЬСЯ ВОПРОС».