Жители ноосферы

«Постой… — говорила. Шептала. — Как же это?..»

«Ну, можешь считать, что я виноват перед тобой», — отвечал он, и глаза его уж больше не блестели, а в упор смотрели на меня и не видели. Не шевелились, не таили выражения. В точности каменная баба на скифском кургане. Что ты говоришь? Я так же умею смотреть? Степняки — народ особый, как бы их этнос ни назывался.

«Неважно, что я буду считать… — говорила. Шептала. — Но — как же ты мог?..»

«По-моему, эти месяцы нам было хорошо вместе, и это главное», — нашел он ответ. И мне стало открываться, что был мой возлюбленный кречет не более чем желтой и подлой степной лисицей корсаком, шкурки которых, из-за невыразительного цвета и редкого ворса, на рынках идут у кустарей практически задаром.

Я напрягла мышцы гортани, чтобы произнести формулу прощения бывшему моему корсаку — не получилось. Физически не вышло. Повернулась, протрюхала к двери, занесла ногу над линолеумным полом коридора — а в мою натянутую спину с размаху ударилось последнее пожелание первого мужчины: «Всего тебе хорошего!».

Обрела я себя тогда на неглавной улочке Воронежа, в какой-то беседке, где сидела наедине с бутылкой из-под ликера — синтетическая подделка под «Амаретто», зачем я эту дрянь купила в ларьке у общежития, пилюлю подсластить, что ли? — и пустой пачкой сигарет. Была ночь. Стало быть, долго я там одна просидела… Но знаешь ли, Илюша… знаешь, конечно, ибо сам такой… Вечер в одиночестве укрепил меня. Словно я была разболтанным механизмом, а вдали от людей ко мне подкрался Некто с гаечным ключом, подтянул все детали и шарниры, и я снова заработала.

С тех пор потребность находить место, где можно побыть в одиночестве среди людей, стала свойством организма, как серо-голубые глаза и длинные ноги. Хотя проявлялось оно и намного раньше… у забора, например… «Романтическая» история только прибавила мне нелюдимости. И дала установку: твоя привязанность к мужчине беспременно должна окончиться разрывом и одиночеством. Только в одиночестве ты и восстановишься… Впредь мне в любви не везло так, что я должна была бы выигрывать в преферанс автомобили целыми стоянками. Только вот карт я не признаю. Вообще.

Я и восстанавливалась — пристрастилась в свободные часы гулять по Воронежу соло, а то и уезжать на автобусе или электричке в небольшие городки и там избывать свое первое горе с собой… и с прабабкой Стефанией. Строгие прабабкины глаза смотрели на меня откуда-то вроде извне, я ощущала их придирчивый взгляд и вертела головой во все стороны, но старуха словно перемещалась так, чтобы меня видеть, а мне не показываться. Поскольку образ ее был мною разучен, как гамма, я не сомневалась: при таком взгляде у прабабки нахмурены темные клочкастые брови и четко вырезанные лиловые губы сложены эдаким судочком — для поучения. Голос ее раздавался в моем прокуренном мозгу: «…Повторяй из молитвы оптинских старцев — „И научи меня каяться, молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать, благодарить и любить всех!“. Эти слова — как ступени к очищению души! Хватит хныкать, бестолковая — помолись, чтобы дал Господь тебе простить твою обиду!».

«Не могу простить, ба!» — плакал кто-то во мне — слабый, обиженный.

«Мало ли, что не можешь — отпусти ему грех через „Не могу!“, а то он к тебе прилипнет! Нужен ли тебе этот крест?»

Ох, какие длинные диалоги мы с прабабкой Стефанией вели! — а внешне я оставалась бесстрастной. Стояла горгульей на мосту через Дон — было у меня там любимое местечко, — курила, меланхолично выпускала окурки из пальцев и следила, как они уплывают. Могла замереть на час, два, три… Люди иногда косились на мою неподвижную фигуру. Раз милиционер козырнул, вероятно, решив, что видит потенциальную самоубийцу. Я предъявила ему документы и доходчиво разъяснила, что задумалась над очередным материалом. И добавила еще: «Не дождетесь, товарищ сержант!».

Интересно сравнить — к тому времени и ты уже стал сержантом юстиции? Или это случилось позже?

Но, кстати, простить первого мужчину я так и не смогла. Пошла на компромисс с собою — почти позабыла кречета с лисьей повадкой.

Таким вот образом, Илюшенька, довожу до твоего сведения, Инна Степнова и дожила почти до тридцати лет, не испортив паспорт штампом о регистрации брака.

Те, кого я любила, принимая безоговорочно, как данность, и разрывая себя между сердечной тягой и душевной склонностью (журналистикой), от такого отношения терялись. Либо быстро шарахались прочь, либо пытались садиться на тонкую, но несгибаемую женскую шею. А я никого за фалды не ловила. А кто наглел — тех и сама гнала от себя. Выглядели мои расставания легкими и лихими. Вероятно, на эту же легкость ты, Илья, и сделал ставку? Но, во-первых, сейчас мне уже тридцать семь, а тогда было двадцать пять, двадцать семь, двадцать девять… ресурсы еще не все выработаны… А во-вторых, лишь каменные скифские боги знали, чего эта фривольность разбега в разные стороны стоила степному воину Инне! И лишь темноглазая Казанская Богоматерь да седая старуха Стефания Александровна слышали ночами: «Господи, прости, спаси и помилуй раба Твоего (имярек)!..»

Но никак ты не можешь обойти то, о чем тошно говорить. Извини за мою лирическую вольность. Я слушаю только тебя. Я настроена на твою волну. Я на нее настроена была еще до встречи под забором.

История социальной реализации старшего сержанта МВД Ильи Шитова грустна. Карьерный рост его нельзя сказать что замедлился — он и не начинался. Как работа Шитова началась с охраны объектов, — а куда еще, скажите на милость, пристроить безнадежного гуманитария, хоть тесть и щеголял полковничьими погонами?! — так и продолжалась. Однокашники лезли через головы, садились на места следаков, в кресла начальников отделов, а Шитов выписывал пропуски тем, кто приходил к его бывшим институтским приятелям… Илья, ты зубами скрипел даже по прошествии десяти лет, но сам того скрежета не слышал. И я гладила тебя по голове и шептала, что люблю тебя, — я бы и сейчас то же самое повторила, но во рту у меня кляп, а на шее петля…

Но твоя охранная деятельность стала нам на руку. Вот когда ты дежурил сутками в областной прокуратуре… Рожи, рожи, рожи, кто вверх по лестнице, кто вниз, — паспорта, пропуски, временные пропуски, ты не мог уже глядеть в лица входящим… Ты, не глядя на прибывшего, занес на бумажку фамилию «Степнова» и только тогда поднял голову. Ты обалдел, да? Не школьница в торчащем переднике, не студентка с тяжелой сумкой — высокая, броская, умело подрисованная, знающая себе цену фифа. По лицу абсолютно невозможно понять, счастлива ли она, свободна, довольна ли жизнью. Максимум, на что фифа способна — это сказать язвительно: «Ну наконец-то, по фамилии узнал!».

Диалог наш занесен на скрижали моей памяти огненными буквами.

— По лицу тебя и не узнаешь.

— Это комплимент? — прищурила я глазищи — очень надеюсь, они были полны льда, точно бокалы для коктейля.

— Будто сама не знаешь…

— Мне нужен зампрокурора.

— Серьезный мужик, — оценил ты.

— Да и дело серьезное. Попытка продать ребенка на органы, — случалось и такое в нашей замшелой Березани, и мне было чертовски приятно щелкнуть тебя по носу своей нынешней крутизной да вязкостью.

А ты подставил мне нос:

— Ты, что ли, про это пишешь?

— Я. Кому ж еще? — ох, с какой небрежностью бросила я эту кодовую фразу!

Ты даже дернулся. И решился возразить что-то о мужских играх, куда не следует допускать даже таких красивых и отвязных теток, чтобы поберечь их редкостное поголовье.

— Дело уж больно не женское.

— По-моему, у нас в стране все дела женские… Особенно серьезные, уголовные. Это мое личное мнение, и оно не касается присутствующих…

Но ведь тебе достало ума пригласить «Забегай еще!» и сразу набросать график своих дежурств! Полагаешь, случайно нужные мне следаки раскалывались на интервью в твои выходы?

Мы с тобой, Илья, знали толк в истории, литературе, философии, кинематографе, бардовских песнях, анекдотах, исторических анекдотах, городских сплетнях и последних новостях. И всякий раз, как я приносила свое величество в областную прокуратуру за комментариями по уголовным делам (а они в середине девяностых плодились взбесившимися кролями!), мы зацеплялись языками. В дни дежурств иных охранников прокуратура меня не прельщала. Разговоры отнимали много времени, на меня порой шумели редакторы, что ушла и пропала, налицо десять строк, какие можно было и по телефону надыбать! — но мы оба констатировали с чувством глубокого удовлетворения, что нам удивительно легко общаться.