Исповедь пофигиста

Он — раз! — тишина. Смотрит на строй и приказывает:

— Немков! Я такое говорил?

А строй хором: да!

— Что-то я такого не помню.

— Я бы на вашем месте, товарищ майор, тоже не помнил.

— Ладно! Встань на свое место! Лукацкий, помолчи! Ты купил билет? На пятнадцатое декабря? А что, на позже ничего не было? А как ты его купил?

— За деньги, товарищ майор!

— А где деньги взял?

— Скопил, товарищ майор.

Буду я ему батины переводы по пятьсот рублей показывать. У него оклад четыреста, его тогда совсем парализует. Антон меня, бывало, спрашивал, сколько у нас в Сибири зарабатывают.

— Ну, — объясняю, — я, ученик электрика, получал триста шестьдесят. А батя, настоящий электрик — восемьсот.

Он удивлялся: ни фига!

— А вы приезжайте к нам в Стрежевой. Мы вас там устроим.

— Кем?

— Командиром части.

— А там что ж, есть военные части?

— Для вас, товарищ майор, организуем!

Распустил Антон строй. Подходит ко мне:

— Лукацкий! Через две недели у жены день рождения. Я ей колечко хочу подарить грамм на пятнадцать. Но девятьсот девяносто девятой, чтоб крепче любила. Сделаешь?

Ну, сделал. Приходит через неделю.

— У сына девчонка есть, ей бы сережки грамм на двадцать. Ты все равно скоро уходишь, спишешь там как-нибудь.

— Товарищ майор! А у вас уши не отвиснут?

Сказал и думаю, что ж я ему сказал! Он же меня сейчас вечным сверхсрочником сделает!

— Разрешите — говорю, — идти?

— Мммм… идите.

Гляжу: обиделся крепко, затаился. Но ушел я хорошо. Я вообще всегда хорошо ухожу, а главное, вовремя. Поезд в час ночи, клянчу у обиженного Антона:

— Дайте машину!

— А самолет тебе не подкатить? А уши у тебя не отвиснут? Ладно! Но только никого там не спаивай. Через четыре дня вручу тебе военный билет, он уже пробит. А пока отдыхай.

От-ды-хай! Это я умею лучше всего. Я — на кровать в сапогах. Заветная мечта солдата: днем на кровать — в сапогах! А тут все законно: командир приказал отдыхать. Я должен подчиниться. С удовольствием!

Лежу, подчиняюсь приказу. Заходит Фара — заместитель Антона. Его все не любили. Антона любили, хоть мы для него были все сволочи, каждый по-своему. А Фару ненавидели, и он нас ненавидел. Фара как увидел меня в сапогах на кровати… Ремень растегнут, подшивка растегнута. А у меня подшивка была дембельская — четыре уголка, все по закону, блин! Фара на меня глянул, и у него фуражка на ушах поднялась.

— Не понял?

— Товарищ капитан! А чего тут понимать? У меня в военнике стоит печать, и я видел все это в одном хорошем месте.

И — бац! — ноги на перила кровати. А сам в ужасе: что я ему, стручок гнилой, сказал? Набрался, идиот, храбрости! А он кричит:

— Товарищ солдат!

— Я вам больше не солдат! Все. Смена пришла.

— У вас еще четыре дня.

— Мне товарищ майор разрешил отдыхать.

Фара убег. Заходит Андрюха.

— Ты, Рыжий, чего?

— Андрюха! Че я ему наговорил? У меня, кажется, контузия. Как у Антона.

Тут как раз Антон — на порог.

Слышу: смирно! Значит, командир!

— Лукацкий, сукин ты сын! Ты че, сдурел от счастья? Я тебе разрешил отдыхать. Но форму одежды не нарушай.

Я:

— Есть!

А пилотки-то на голове и нет!

Антон рассмеялся:

— Правильно, Лукацкий! Что есть, то есть, а чего нет, того и не будет.

В последний день Антон перед строем всем рассказал мою боевую биографию.

— Это для тех, кто его не знает. Лукацкий у нас как птица Говорун: отличается умом и сообразительностью. Если кто не в курсе, где у нас губа — с вопросами к нему, пока он еще с нами.

Ребята меня проводили шикарно: с бутылкой, с косяками. Проснулся я уже утром в вагоне, на второй полке. Нога над первой болтается, а на первой полке какая-то семья сидит.

— Здрасьте! — говорю. — Это я.

— Ну как, мужик, нормально? Здесь вчера такое было! Тебя вояки затаскивали, по частям. Орали, что если тебя кто пальцем тронет, догонят поезд и повесят.

В вагоне хорошо. Рыбу, что я для дома вез, всю пропил, и деньги все пропил. Несколько раз форму надевал для проводниц. Я над ней долго работал: погоны, как у генерала, бархатные петлицы, грудь в орденах, как у Антона. За победу, блин, под Ляо-Ляном.

Ехать до Томска дней пять. Или три? Или четыре? Проснулся я на вокзале. Гляжу — чемодан мой. Томск! А на Томск не похоже. О, едрена мать! Новосибирск! Что это я, за сутки вперед вышел?

Но до Стрежевого я все же доехал. От вокзала пошел пешком. Встал под родными окнами и как заору:

— Батя! Мама! Выходите! Не ждали?

Батю я, конечно, не поднял. Он больше ста килограммов весил. А он меня поднял и через порог перенес. Все!

Глава двадцать вторая

После армии мы с батей перво-наперво дачку спалили. А потом я, рабочая косточка, блин, подался в нефтяники. На Вах, на буровую. От Ваха и пошло слово «вахта», я так считаю. Там впервые — хорошенькое дельце — применили вахтовый метод, чтоб не только холостых, но и трижды женатых там иметь. Холостых давно не хватало, хотя я до сих пор холостой. А теперь, в Германии, и подавно не женюсь, здесь это не принято. От брака страдают финансы. Да не страны. Кто о ней тут больше, чем о себе, печалится?

Вот у меня сосед Вилли Юргенц. Юргенц — его фамилия, а я сначала решил, что имя. И постоянно его окликал:

— Юргенц! Итить твою мать!

А он мне так печально отвечал:

— Вилли, Вилли!

Ну, с этим я быстро разобрался: конечно, Вилли! А я как говорил? Теперь я его окликаю:

— Вилли! Итить твою мать!

Или: Herr Юргенц, и дальше то же самое.

Так этот мой сосед Вилли мне уже два года талдычит, что у него три года назад умерла жена, и теперь он совсем аляйн-одинок, почти в земле, и некому ему согреть пиво из холодильника и сварить любимую сосиску.

— Вилли, — говорю, — я тоже совсем аляйн, хотя у меня никто и не умер и мне тоже никто не варит сосиску. Не ной! Найди себе русскую подружку. Мне бы твою пенсию, я бы тоже нашел.

А у Вилли, оказывается, уже есть подружка-фройндин, как у всех порядочных немцев. Но у фройндин есть дети, и когда они к ней приезжают, фройндин забывает, что у Вилли не сварена сосиска и пиво замерзло в холодильнике. Но, кроме сосисок и пива, Вилли еще любит целоваться и обниматься.

И непременно раз в месяц трахаться, потому что ему всего семьдесят три года. Об этом я тоже слышу уже два года подряд. Вилли твердо решил больше не стареть.

При росте метр с полтиной Вилли очень здоров и непоседлив. Как я. И дрова, гад, рубит, как зэк на лесоповале в Сибири, с утра и до вечера, для соседских каминов.

— Недавно, — машет руками Вилли, — я смотрел телевизор, показывали ваших русских коров. Очень здоровые звери! У вас, наверное, совсем чистый воздух.

— Вилли, езжай в Россию! Хочешь я тебе билет устрою? Будут тебе и коровы, и чистый воздух, и лесоповал.

— Это дорого. Кроме того, туда Вилли доедет, а обратно его не выпустят, скажут, что Вилли — немецкий шпиен.

— Глупости! — злюсь. — Ты не похож на немецкого шпиена, больше на русского алкаша.

Вилли иногда, но часто, бывает совсем немножко пьян.

Стоп! Куда меня снова занесло? Кто следит за моей мыслью? Я за ней не слежу, никогда. А! Вспомнил, чего я докопался до Вилли, вспомнил.

Недавно он сообщил, что снял у хозяина нашего дома — очень хороший пятидесятилетний немец, банкир, капиталист, а сам уже два месяца не может починить у меня кран и опаздывает на термины, хотя тоже недавно развелся, — двухкомнатную квартиру. Вилли вкалывает у него хаус-мастером, по-нашему — дворником, и за этот каторжный труд имеет всего-навсего однокомнатную квартиру. Теперь вот получил двухкомнатную: Вилли подорожал.

Кроме этого Вилли имеет две тыщи марок пенсии и оплаченные страховки. По русско-украинским меркам он почти богач. И вот теперь он окончательно надумал жениться на своей фройндин, и она должна переехать к нему на постоянку, как фрау.