Йод
Йод читать книгу онлайн
В новом романе Андрей Рубанов возвращается к прославившей его автобиографической манере, к герою своих ранних книг «Сажайте и вырастет» и «Великая мечта». «Йод» – жестокая история любви к своим друзьям и своей стране. Повесть о нулевых годах, которые начались для героя с войны в Чечне и закончились мучительными переживаниями в благополучной Москве. Классическая «черная книга», шокирующая и прямая, не знающая пощады. Кровавая исповедь человека, слишком долго наблюдавшего действительность с изнанки. У героя романа «Йод» есть прошлое и будущее – но его не устраивает настоящее. Его презрение к цивилизации материальных благ велико и непоколебимо. Он не может жить без любви и истины. Он ищет выход. Он верит в себя и своих товарищей. Он верит, что однажды люди будут жить в мире, свободном от жестокости, лжи и равнодушия. Пусть и читатель верит в это.
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
На третий день некий мощный мужчина в охуительных ботинках зашел в мою конуру, смерил меня заинтересованным взглядом, как зоопаркового гамадрила, и иронично осведомился:
– Откуда ты к нам залетел, сокол ясный?
Мощного тут все знали – но я, чужак и новичок, не имел о нем понятия. Пришлось посмотреть прямо и проскрипеть, что я пресс-секретарь мэра, замзавотделом и так далее. Незнакомец снисходительно усмехнулся и вышел. Кто он таков – я не стал ни у кого спрашивать. Он меня почти оскорбил. Я сюда не «залетел», я не «сокол», и я не «ясный». Я приехал делать дело. Я бы легко возглавил городскую газету, или радиостанцию, или сетевой портал. Ладно, не «возглавил», я отродясь не лез в начальники – но помог бы сделать. Однако из обрывков разговоров выяснилось, что в республике достаточно своих специалистов, спокойно ожидающих часа, когда Москва начнет финансирование. На фоне флегматичных и прагматичных горцев я выглядел дураком, непонятно зачем рвущим свою тощую жопу.
Здесь было не принято тащить из дома на работу последний компьютер. Здесь никто не понимал, зачем я приехал из сытых краев и пытаюсь, рискуя жизнью, сочинять информационные бюллетени в неотапливаемой комнате. Меня переставали уважать. По кавказским правилам как сотрудник администрации и личный друг мэра города я считался «большим человеком», и я ни в коем случае не должен был суетиться, много работать, приятельствовать с пацанами из охраны и угощать дорогими сигаретами каждого, кто попросит.
В тот же день, когда меня назвали соколом ясным, приехала из Гудермеса журналистка, интеллигентная взрослая женщина в черном, целый час очень мило со мною проговорившая, а напоследок задавшая вопрос:
– Вы тут единственный нормальный человек, как вас сюда занесло?
– Бислан – мой друг, – сказал я. – Он попросил меня помочь, я помог.
И на следующий день улетел.
Пресс-секретарь, конечно, был дурак, но деньги на обратный авиабилет приберег.
Я больше не был в Чечне. Я предпочитаю драться за идеи, но не за кресла и должности. Бывало, я дрался за деньги, но это были очень большие деньги, чемоданы денег, они могли составить пожизненное благополучие всех моих близких. Драка за удостоверение замзавотделом меня не интересовала. Восточная система жизни – а Чечня есть восточная страна – с ее системой авторитетов, замысловатых стандартов, семейной и родовой дипломатии показалась мне слишком сложной. Здесь надо было прожить три года, выучить язык, жениться на местной девочке – тогда, может быть, я пригодился бы понастоящему.
У меня не было лишних трех лет. Была жена в Моск14 ве, был сын. Я вернулся.
С юных лет я был глубоко убежден в собственном таланте, в собственной энергии и в собственной порядочности. Я не придумал свою исключительность – о ней мне говорили окружающие, едва не ежедневно. И не папа с мамой, нет. Друзья, учителя, случайные люди. Я расхаживал, втайне гордясь собой, и думал, что общество само должно помещать талантливых, энергичных и порядочных туда, где они наиболее эффективны. Я вырос в Советском Союзе, в патерналистской системе, где старики сами отбирали и вытаскивали молодых. Система работала плохо, вместе с действительно талантливыми и энергичными загребала и бесталанных – но она работала. Когда мне было шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, я ждал, что меня позовут. Я искал, где происходит отбор лучших. Чтобы пойти. Чтобы меня отобрали. Чтоб дали самое сложное и тяжелое дело, какое есть. Я был готов взваливать на себя ответственность, я ничего не боялся, я быстро соображал. Я считал, что общество не должно разбрасываться людьми моего склада.
Что я хотел взамен? Материальных благ? Нахер материальные блага. Я умею придумывать, я рожден, чтобы создавать, – пусть опытные и взрослые скажут в двух словах, что нужно создать, и я создам, сочиню, изобрету. Дайте пищу для мозга. Дайте элементарное. Информацию. Стол, стул. Возможность не тратить время на поиски куска хлеба. Возможность восстанавливать израсходованные силы.
Прошло время. Родина слилась в оргазме с Западом. Там, на Западе, в Европе и Америке, последние остатки патернализма были уничтожены еще в шестидесятые годы двадцатого века, во времена студенческих революций. Битники и хиппи не желали слушать стариков, они протестовали против системы отбора. Теперь там нет никакого организованного отбора. Талантливые и энергичные лезут сами. Никто никого не вытаскивает. Продавай себя, продавай активно, навязывай – и однажды тебя купят задорого. Если ты действительно того стоишь. Уступать, скромничать, соглашаться на вторые роли нельзя.
Отменная система. Уродливая и гениальная. Никто ничего не ждет, каждый сам по себе, каждый кузнец своего счастья. Непонятно только, как быть с порядочными и скромными. С теми, кто не умеет себя продавать. Я, например, не умею, совсем. Одно время пытался научиться, несколько лет потратил – не научился. Не способен. Брезгую, ясно? Сама попытка подумать о саморекламе вызывает у меня тошноту. Не умею отодвигать, пролезать, втираться в доверие, заводить «нужных друзей». Не умею ловчить и конкурировать. Я один, второго такого нет, с кем конкурировать?
Пришлось рисковать, идти на тысячи компромиссов, напрягать волю, иметь дело с ублюдками и блядями, совершать сделки с совестью – и вот, я получил то, чего хотел. Позади тюрьма и война – вот куда потрачено самое звонкое, лучшее, продуктивное время. Молодость. Я предлагал, протягивал себя: поставьте, доверьте. Но оказалось, что я никому не нужен был, кроме мамы, папы, сестры и еще одной девушки, впоследствии родившей мне сына.
Человечество вытерло об меня ноги. Страна посадила в тюрьму.
Да, и вот еще что. Вы хуй дождетесь от меня воплей о том, что я лишний человек. Онегины, Печорины, Байроны, романтические дуэлянты, чей сплин оплачивался тысчонками, исправно поступающими из родовых поместий, – они искали красивой смерти; я же ищу жизни. 14
Я прихожу туда, где, кажется, есть только смерть, и ничего, кроме смерти, – и вижу жизнь, и ничего, кроме жизни.
Никто не лишний.
Каждый рожден для выполнения определенной задачи, которую может выполнить только он, и никто другой. Каждый угоден мирозданию. Каждый любим матерью, или женой, или сыном, дочерью, другом или собакою. Полчаса, пять минут – но любим.
Не надо иллюзий – каждый убил, или солгал, или предал, или желал жену ближнего.
Никогда за пять тысяч лет истории цивилизации несовершенство и порочность человека не обнажались так наглядно и контрастно, как сейчас, в России, в двадцать первом веке. Здесь пытались вывести новую породу людей, но совершили огромную ошибку: бросили работу, когда до конца ее оставалось совсем немного. Ее бросили не на полпути – ее бросили, когда до финиша было полшага.
Я один из тех, недоделанных. На идише – шлемазл. Я сконструирован на девяносто пять процентов. Я практически идеален. И я такой не один. Я знал и знаю тех, для кого отдать последнюю рубаху – не поступок. Вырвать из груди свое сердце и с хохотом сунуть его, горячее, в руки первого встречного убогого бродяги – на! пользуйся! – и пойти дальше, наслаждаясь. Вот как мы можем. Но это никому не надо.
Я идеален на девяносто пять процентов, а на оставшиеся пять я – палач, демагог, пьянь и мошенник, пробы негде ставить. Так я живу уже сорок лет: делаю девяносто пять шагов из ста, а за пять шагов до цели во мне просыпается палач и гад, и он предает меня, ибо ничего не умеет, кроме как предавать. И мой путь теряет смысл.
Но я опять пойду.