Поле боя при лунном свете

У Шалома все было без вывертов. Окна задраили наглухо, так что через них ни один лучик электрического света не мог пробиться. Даже на техническом балконе, как впоследствии оказалось, щель между рамами была проложена полотенцем, и со стороны создавалось впечатление, что дом пуст, убивать в нем некого, будете проходить мимо, дорогие террористы – проходите.

Я постучал. Шалом ни одним словом не обмолвился о нашей размолвке. Нет так нет. Это мое право. Он приветствовал меня традиционным “ Здравствуй, таварыш! Ест у тэбя что – то курыт? “

“Курыт” у меня оказалось, мы прошли в кухню, где и закурили, не зажигая свет, несмотря на то, что окна были затянуты трисами.

Я не ожидал, что Шалом с такой серьезностью будет принимать меры безопасности. Это меня ободрило – если он сам, в отличие от многих безрассудных и легкомысленных поселенцев, проявляет осторожность, может быть, и к моему малодушию отнесется снисходительно.

– Шалом, – сказал я, – ты считаешь, что я должен сказать, что это я убил араба?

– Я не считаю, что ты что – то должен.

– Но если я не скажу, ты меня осудишь?

– В Пиркей авот сказано: «Не осуждай другого, пока не окажешься на его месте»

– Хорошо, а как бы ты поступил на моем месте?

– Откуда я знаю? Разве это я палил арабу в брюхо из «беретты».

– Шалом, мы друзья. Почему ты увиливаешь?

– Рувен, я все сказал тогда в будке. Извини, в общем-то, сказал, не подумав. То, что я предложил, было целесообразно. Но это требует много …

– Мужества, да? Это ты хочешь сказать? Мужества, которого у меня нет?!

Из комнаты на мой крик, как таракашки из щелей, начали сползаться дети. Курносая, в маму, Мирьям молча, обняла меня. Ее мордаха, словно напрокат взятая у какой-нибудь среднерусской деревенской девочки, была мне где – то на уровне пояса. Рядом стоял Авраам. Лицом он больше всего напоминал главного четвероногого героя мультфильма «101 далматинец». Та же смесь доброты, печали и вопроса – вечного вопроса, который всегда сквозит во взгляде собак и евреев.

– Дети, идите в салон, нам с Рувеном поговорить надо, – прошелестел отец, и мелкоту утянуло.

– Странные ситуации бывают в жизни, – сказал Шалом. – Представь, тихий вечер где-то в Польше, ну, скажем, летом сорок второго. В своем кресле перед камином сидит с трубкой какой-нибудь господин. Пан Ковальский. Стук в дверь. Пан открывает. На пороге еврейский мальчик лет десяти. Как быть пану? Если он спрячет мальчика, немцы могут убить его самого. Не спрячет, вытолкнет в темноту, скажет: «Иди отсюда, грязный еврей!» – немцы, скорее всего, убьют мальчишку. Как быть господину Ковальскому? Он уже не может оставаться просто человеком. Он должен стать либо подонком, либо героем. Спрячет – герой. Не спрячет – подлец.

– Ты хочешь сказать, у меня в точности такая же ситуация?

– У тебя? – он загасил окурок о пепельницу и улыбнулся. – У тебя ситуация прямо противоположная. Не скажешь – не подлец. Скажешь – не герой.

– Папа, мама, скорее сюда!

Мы влетели в салон и подскочили к открытой фортке.

За окном грохотал бой. Над домом пролетали – кстати, довольно медленно – малиново-красные снаряды, выпущенные то ли из танка, то ли из пушки, и улетали в сторону ущелья, подползавшего к Ишуву с севера. Несколько перелетело – случайно или нарочно – через ущелье. Они угодили в поросший сухой травою склон, увенчивающийся могилой какого-то арабского шейха – белым кубиком с полуразвалившимся и продолжающим разваливаться куполом. Трава послушно загорелась, и вскоре перед нами, как в цирке вспыхнуло огненное кольцо, обрамлявшее беспробудную черноту. Кольцо это, разумеется, росло и росло, и чернота заглатывала всё новое и новое пространство, пока, наконец, туда не прибыла специальная команда – полтора десятка суетливых фигурок. Тут мы воочию увидели иллюстрацию к преданию о том, как Моше записывал Тору, когда перед его взором растекалось белое пламя экрана, а по этому экрану бежали буквы из черного пламени. Потом пожарные справились с работой, и всё погасло.

Но не затихло. Танки, пушки, пулеметы, минометы и автоматы продолжали грохотать, причем, похоже, только наши. У меня возникло сильное и, как впоследствии выяснилось, несправедливое подозрение, что в ущелье и окрестностях никого нет, и что наши палят для острастки.

Но тут нам показали второй акт – пошли хлопки, и над землею зависли ракеты. Тьма приобрела желтый оттенок, и мир показался старенькой фотографией с салюта Победы. Снова – и каждый раз октавою ниже – вступили сначала автоматы, потом пулеметы и затем минометы. А в такт им, словно еще какие-то автоматические огнестрелы, новые действующие лица – вертолеты. Пока небо над ущельем прокручивалось в их мясорубках, мы отошли от окна, зажгли свет – все равно уже скоро тревогу отменят – и уселись в кресла.

Прямо напротив меня оказалась картина – на фоне Храма портрет первосвященника с « урим ветумим » на груди. Глаза его были чуть прикрыты, лоб украшал « циц » – изящная золотая пластина, на голове тюрбан-не тюрбан, а какой-то белый пирог или коврига с четырьмя голубыми полосками. При этом на первосвященнике был надет балахон, тоже голубой. « Урим ветумим » представляли собой квадрат красной материи, на котором в четыре горизонтальных ряда и три вертикальных располагались самоцветы, испускающие лучи. Квадрат этот крепился на золотых ремешках, разбегающихся от его уголков к плечам и поясу. На самоцветах, как известно, были выгравированы имена двенадцати племен Израиля. В древние времена, когда народ вопрошал о чем-то Вс-вышнего, буквы светились в определенном порядке, давая ответ. Нижнюю часть тела первосвященника прикрывал подол балахона, на котором висели золотые колокольчики. Когда их владелец входил в Святая Святых, они должны были предупреждающе звонить, дабы напоминать ему, пред Кем он предстал.

Браха принесла кофе. Я, как истый россиянин, взял «нес» с молоком. Шалом, как истый израильтянин, взял «боц», то бишь молотый. В здешнем исполнении – гадость ужасная. Ладно, они б еще его в турочках варили! Так нет же, просто заливают кипятком и пьют. Тьфу!

– Значит, ты считаешь, мне не хватает мужества… – безнадежно произнес я.

– Мужества? – откликнулся Шалом. – Знаешь, у меня такое было во время Войны Судного дня, на Голанах. Я ведь участвовал в знаменитой танковой битве.

Кто не знает про эту битву, когда наши, при соотношении сил – один танк против пяти, сдерживали натиск сирийцев?! В случае победы последних с государством Израиль было бы покончено, а его население отправилось бы за предыдущими шестью миллионами. Я слыхал, что Шалом еще девятнадцатилетним парнем принимал участие в этом сражении, но он сам никогда мне об этом не рассказывал.

– Я был единственный религиозный среди экипажа. Ну и страшно же было. Представь – едешь, а из темноты на тебя – дуло. Здоровое, черное, круглое! Командир орет: «Огонь!», а ему в ответ: «Не выходит, заело!». И страх – будто тебя кто-то ледяной рукой за мошонку хватает, и снова: «Огонь!» И опять: «Заело!» И ребята мне: «Шалом, молись!» Я вслух «Шма, Исраэль!» – и полным текстом. Они-то никто дальше двух первых строчек не знают. А горло – спирает. Но ведь надо, чтобы голос звучал твердо, чтобы видели, что мы, религиозные ничего не боимся. Иначе – « хилюль а - шем », оскорбление Б-га, а что у меня внутри – это наш с Б-гом маленький секрет.

Шалом замолчал. Я сидел в тишине, ожидая, когда же он, наконец-то, соблаговолит продолжить свое повествование, пока, наконец, не сообразил, что он уже сказал все, что интересует его самого, а что интересует меня, его не интересует.

Ну, ничего, дорогой, когда я буду тебе «Курочку рябу» пересказывать, как раз на «хвостиком махнула» и остановлюсь.

– Ну и… – не выдержал я.

– Что «ну и»? – осведомился Шалом.

– Пушка-то ваша по танку сирийскому, в конце концов, долбанула?

– А, пушка? Конечно, долбанула. Куда она денется? Видишь, я-то жив!

– Шалом, а сколько ты к тому времени уже был в стране?