Комбинации против Хода Истории (Сборник повестей)

Раненый убрал палец со спускового крючка.

– Идите сюда, доктор! Советская власть вам зачтёт.

Зверянский подхватил чемоданчик с инструментами, неторопливо направился к домику. Левая рука согнута, кисть поднята на уровень головы; доктор, улыбаясь, показывает окошку растопыренные пальцы.

Усольщиков, лёжа за могилой, перекрестил его в спину, пробормотал:

– И немолод, и – врач, а – сорвиголова! О-ох, болит душенька...

– Это называется: потери растут! – бросил поручик.

Впустив Зверянского, заперев дверь, гигант указал стволом пистолета на чемоданчик:

– Покажьте саквояжик.

Глянув в него, скользнул к одному окошку, к другому. Понаблюдав, повернулся к доктору. Тот стоял, подняв мускулистые руки, кряжистый, гладко выбритый, тугощёкий. «А как в клетку к тигру входят... – мелькали мысли, – или на войне изо дня в день – вставай и иди: под пули, на колючую проволоку, на штыки, под сабли конников...»

– Дрожите, – умилился Пудовочкин. Левой ручищей похлопал доктора по карманам.

«Какие ангельски чистые глаза! – с ужасом подумал тот. – Какое добродушие! Хоть в няньки к младенцу нанимай».

– По имени-отчеству как будете?

Зверянский ответил. Спросил, нельзя ли опустить руки?

– Угу.

Доктор глубоко вздохнул, чтобы не так учащённо вздымалась грудь. Огляделся в тесной низкой избе. Ярулкин сидел на лавке у стены; глаза полузакрыты, под носом и на подбородке запеклась кровь. Рядом, поставив ноги на пол, лежала боком на лавке его жена, молча следила за пришельцами. Пудовочкин, посматривая в окно, спросил доктора:

– Вас мой комиссар прислал?

– В какой-то мере...

Зверянский, волнуясь, соображал: что он, собственно, сможет здесь сделать? Не дал ли маху, придя сюда?

– Он не захвачен? Отбивается? Что с ним?

– У него всё в порядке. Ваш отряд, впрочем, истреблён!

– Ой ли?

Доктора пронял озноб: до того неузнаваемо изменились глаза Пудовочкина. Они точно уменьшились, остекленели. В Зверянского впились ледяной испытующий ум и злоба. Через мгновение глаза сделались мутными, как бы пьяными. И лишь затем опять стали прозрачно-добродушными, простецкими.

– Ну, вы обманывать не будете, – тепло сказал Пудовочкин. – Стало быть, перебили недотёп. Чего там – других наберём...

Миг – и он у окошка. Трижды стрельнул в него из пистолета. Вот он уже возле другого окна, у которого стоит «винчестер». Быстро прицеливаясь, послал три пули из него.

– Подбираться начали, хулиганы! – И беззлобно рассмеялся.

Из-за могил донеслось:

– В дом не стрелять! Там доктор!

– Теперь будут нянькаться, – любовно заметил Пудовочкин. – Вон этих, – кивнул на Ярулкиных, – спалили б со мной за милую душу. А с вами – никак и никогда! Я эту публику знаю. У них – фасон! Не пускали вас ко мне идти, а? Эх, и отменно вы им поднас...!

У доктора защипало корни волос. «Если я ничего не смогу и он окажется прав, – резнуло по нутру, – о! Лучше броситься на его пулю.»

Те, кто пытался приблизиться к избёнке, в растерянности лежат за могильным холмиком. Поручик извивается, кусает руку. Пуля раздробила ему голень.

32

Отдаваясь в руки убийце, Зверянский почему-то думал, что поведёт себя находчиво. Теперь он ужасался, что не в силах хитрить.

Пудовочкин сказал:

– Комиссара моего вы спрятали, а он прислал вас меня вызволить?

Тут бы и подтвердить, войти в игру, но он с оторопью услышал собственные слова:

– Видите ли, чтобы вы знали... я – вам враг!

Доктор мысленно проклинал себя, в ярости хотел повернуться и уйти и вдруг вспомнил, что уйти ему не дадут. От мысли, что он мог об этом забыть, ему стало ещё хуже.

– Хорошие вы люди – какие с фасоном! – нежно смотрел Пудовочкин. – Обмана не выносите. Без благородства никак не живёте. – Он сидел на полу сбоку от окошка. – Прибыли, стало быть, старичков спасать? Каким манером?

Доктор стоял перед ним: руки на груди, взгляд устремлён поверх головы гиганта. «Какое безрассудство – прийти сюда! – билась мысль. – А всё характер: вспыхнул как спичка и прямиком в клетку.»

– Я пришёл, – выговорил с усилием, – как врач... оказать помощь тому, кто в ней нуждается.

– Правильно! – одобрил Пудовочкин. – Очень верю. На то и фасон у вас, чтоб только так и делать. А я, Александр Романыч, ранен.

– Ранены? – доктор встрепенулся, подхватил с пола чемоданчик. – Надо осмотреть, и перевязку...

– С этим покамесь не удастся – на ваших хулиганов каждый миг нужен глаз да пулька. Вы б сделали мне укольчик от боли. Морфий у вас при себе? Иголочка чистая? Вот и ладно.

«Наконец-то! – мысленно вскричал Зверянский. – Всобачу ему лошадиную дозу!» Сейчас казалось, что он этого и ждал. Вовсе не безрассудство, что, вопреки воле друзей, он пришёл сюда. Его вело чутьё.

– Потребуем телегу с парой лошадок, – свойски делился Пудовочкин. – С вами да со старичками сяду. Докатим до Четвёртого разъезда, а там на проходящий на Пензу вскочу. Ворочусь через пару неделек с другим отрядом: пожалте, господа виновники, к ответу! Фасон уважаете? Ну-ка, подержите фасон перед косоглазой!

– Заладили: фасон да фасон... – доктор готовил шприц. – Что вы этим хотите сказать?

Пудовочкин глянул в одно окошко, в другое.

– Какие живут для интересности своей персоны: вот-де до чего благородно я делаю! каков я во всём наилучший! – эти и есть ваш брат, с фасоном. А мы – на полном отличии. Мы – люди с полезным понятием. В чём понимаем пользу, то и делаем, а там хоть чего про нас говори...

– Получается, – заметил доктор, – что наш брат глупее вас?

– Зачем же глупее... – добродушно возразил Пудовочкин. – Возьмите коня благородных кровей. Красота! И цена ему? Многие людишки и сотой доли не стоят. А всё ж таки он – лошадь. Он мне душу радует, но захочу – я его продам. И загоню вусмерть, коли мне надо.

– Так-так, получается, мы – кони. – Зверянский держал шприц иглой вверх. – Ну-с, обнажите-ка руку!

Пудовочкин посмотрел на шприц, улыбнулся:

– Хе, от эдакой порции я закимарю, а меня хлопоты ждут. Извольте половину отбрызнуть.

«Кончено! – доктор ощутил, как заледенели руки. – Не усыпить! Всё выйдет так, как хочет эта бестия...»

33

Кричи друзьям, чтобы зажгли домишко! Кричи – ты хочешь сгореть вместе с убийцей!

Они на такое не пойдут. И потом, ты – это ты, но призывать, чтобы заодно сожгли и стариков...

Дело погублено. О, ужас! Подадут подводу, мерзавец спасётся...

Нет – будет спасён тобой! Объясняй потом как угодно, почему ты пришёл сюда. Объясняй это и тогда, когда негодяй вернётся с новым отрядом, станет мстить...

Перед сидящим на полу гигантом стоял крепко сбитый человек со шприцем в руке и мучительно желал смерти.

– Доза э-э... небольшая... – голос осип, прерывался.

– А спорить бы не надо, лицо терять, – устало укорил Пудовочкин. – Уж признайтесь, Александр Романыч, усыпить вздумали? А как же, это фасон вполне дозволяет: бескровно обезвредить вооружённого врага, хе-хе-хе... Али не благородно? А что человека, разбудив, на мелкие куски живьём рвать станут – тут вы вроде и ни при чём. Такая уж вы публика – благор-родная! Да только ваши хитрости перед нами – завсегда наружу. Как ни фасоньте, а мы для вас – ездоки.

– Ездоки? – полное лицо Зверянского передёрнула судорога. – Ездоки?! – бешено рявкнул, мотнул головой.

Пудовочкин невольно повторил его движение: резко повернул голову к окну в мысли, что доктор там что-то увидел. Тот с размаху всадил шприц в его кадык. Упал всей тяжестью на левую руку раненого, державшую «манлихер», вцепился в неё. Пистолет, прижатый грудью доктора к полу, выстрелил. Пуля прошла по касательной к груди: загорелась шерсть на овчинном жилете.

Богатырь запрокинул голову, судорожно взмахнул правой рукой: она обрушилась на спину Зверянского. Второй удар пришёлся по затылку. Ярулкин изо всей мочи вскричал: – Спасайте! – вскочил с лавки, схватил ручищу гиганта. Поваленный на пол, тот подкидывался громадным телом, всаженный в горло шприц двигался вверх-вниз. Баба высунулась в окошко, крича: