Хадасса

Жар стоит над бассейном, где примостились две чайки. Женщина приподнимает свой пропитанный потом рукав и удивляется, как много времени прошло. Дважды проверяет. Он все видел, понял, промолчал. Он ждет. Она просматривает входы в сквер, они свободны, а затем обращает взгляд к поляку и признается ему надломленным голосом:

— Мне надо идти.

Он говорит:

— Останься.

Она остается.

Ян узнает ветер, что предвещает грозу. Летят листья. Он говорит об этом. Будет гроза. Одна из чаек погружает голову в водоем. Секундой позже ветер стихает, возвращается влажность, еще более сильная, вызывающая телесный зуд под тканью. А еще чулки. И лаковые туфли. И парик. Двора достает носовой платок и вышивкой собирает жемчужные капельки на носу. Ее начинает трясти под листвой тополя. Да, Двора дрожит посреди пекла. Ночь еще нескоро, это летний вечер. Женщина снова отгибает рукав, проверяет, сколько времени прошло. Ее бледные щеки становятся все бледнее. В синагоге заканчивается служба. Надо готовить ужин. Двору бьет дрожь. Из-за этой истории, столь же ужасной, как кара Господня. А затем слышится его голос, обращенный к ней, он говорит:

Ты дрожишь.

Он не отрывает от нее взгляда. Она отвечает:

— Конечно, дрожу.

Птицы улетают подальше от бассейна в тот момент, когда поднимается шквал ветра и морщит его поверхность. Двора придерживает свою вязаную шапочку. Вздрагивает от раската грома и, к ее собственному удивлению, от ответного, эхом, раската в себе. Падает капля. Много капель. Ливень. Завеса дождя, обилие воды. Как хорошо. Пахнет пылью, скопившейся на раскаленной мостовой. Пахнет уходом. Путешествием на край света, на улицу Ваверли. Он встает. Она следует за ним.

Она идет за ним.