Как птички-свиристели

Финн удобно расположился на большой алой подушке, а рядом женщина-психолог сидела по-турецки на полу и быстро писала в блокноте, на желтых линованных страничках.

— В пентхаусе? — спросила она, строча по бумаге ручкой.

Финна привел в восторг костюм Карен. На жакете — большие вместительные карманы, и еще карманы на штанинах. Здорово, должно быть, думал Финн, иметь столько много карманов, сколько же в них всего влезает!

— И он, значит, совершает гадкие поступки.

— Да, — ответил Финн, — вот уж гадкие так гадкие.

У Карен миленькое личико, окруженное облаком пушистых белых волос. Кажется, она сама совсем утонула в просторном костюме. Руки у нее тоненькие, как у самого Финна, и Карен в принципе больше похожа на чью-нибудь старшую сестру, чем на взрослую тетю.

— Финн, а где мистер Гадкер совершает свои гадкие поступки?

— А… Да везде. Иногда в парках, в Дискавери-парке, например. Там Гадкер много чего гадкого натворил.

— А вместе с кем он все это проделывает?

— С ребятами в основном. Иногда со взрослыми. И кучу гадостей — вместе с Мойрой. Она живет в плавучем домике на озере Юнион. Мойра — ведьма, летает над Сиэтлом на своем пылесосе.

Доктор Юсбио сделала еще несколько записей.

— Знаешь, Финн, скажу по секрету, я до сих пор люблю играть в куклы. Ты куколок любишь?

— Да, наверное.

— Давай мы с тобой никому-никому ничего-ничего не расскажем, и ты вместе со мной поиграешь в куклы, согласен?

— Ладно.

— Здорово! — Она приложила палец к губам. — Куклы у меня здесь, в шкафчике. И — тс-с! — почти никто про них не знает.

На полке и правда длинной вереницей сидели куклы. Карен выбрала куклу-маму, куклу-папу и маленького кукольного мальчика. Потом из шкафчика, полного кукольной мебели, доктор Юсбио достала две кроватки, столик и три стульчика. Помимо прочего, заметил Финн, там имелось несколько кукольных туалетов.

— Вот, Финн, помогай.

Все куклы были полностью одеты. Но когда Финн их раздел, стало ясно: все основные анатомические детали у них соблюдены верно.

5

В воскресенье в десять утра из Ромфорда позвонила мать Тома.

— У Бет и Финна все хорошо, — говорил Том. — Только их сейчас нет дома.

Мать выслала на Рождество подарки для Финна: книжку, мягкую собачку, зимние вещи — больше недели назад.

— Не волнуйся, ма. Зимой почта всегда работает медленнее, чем обычно. Посылка дойдет. Я тебе сообщу, как только мы ее получим.

Каталин Саньи (она так и не сменила фамилию на Дженвей) отвергла предложения Тома и Бет купить ей билет на самолет до Сиэтла, а мнение пожилой женщины о Соединенных Штатах прочно основывалось на фильмах поры ее девичества. Том воображал: вот мать думает об Америке и представляет себе дилижанс, доставляющий через земли апачей [76] пакет со всяким добром из магазина «Маркс энд Спаркс».

«Тамаш», — все повторяла она по телефону. Тамаш.

Тревожный признак. После смерти отца в 1995 году Том помог продать матери илфордский дом и переехать в Ромфорд, на квартиру, помещавшуюся в цокольном этаже; от нее пешком можно дойти до магазинов и за каких-то пять минут доехать автобусом до Джудит и Андраша Нодь — они прибыли в Англию вместе с Саньи, на одном пароме из Гамбурга. В результате переезда Каталин переместилась ровно на семь миль к востоку от прежнего дома, и с тех самых пор движение в восточном направлении не прекращалось. Каждый раз, когда Том говорил с матерью по телефону, казалось, акцент ее стал чуть заметнее, и по-английски она понимает чуть хуже. А теперь Каталин, похоже, окончательно покинула Ромфорд в графстве Эссекс и оказалась где? В Будапеште, в котором познакомилась с отцом Тома? Или в Эгере, городе ее детства? Том уже и не знал, где пребывает мать, понимал только, что по своему почтовому адресу она больше не живет.

Ее акцент был заразителен, и это смущало. В настоящее время Том мог бы сказать слов пятьдесят по-венгерски, наверное, только под дулом пистолета, и вообще никогда не совершал ритуальной поездки на родину, однако теперь все-таки чувствовал, как подхватывает ритм и интонации материнского странного, диковинного акцента. «Ну, удачно тебе сходить к глазному, ма, — сказал Том напоследок, — целую, люблю». Вот он положил трубку, и в воздухе повисло: «гьлязному… льюблю». Вроде и нет тут ничего страшного. Мать все равно не заметила бы. Не догадалась же она о семейных неприятностях сына, тем более что новостью этой он вовсе не собирался делиться ни сейчас, ни потом.

Том взял «Школу доктора Уортла». Ему нравился Троллоп, и не в последнюю очередь потому, что, Побродив среди его книг, выставленных у букиниста, можно было отыскать романы, не уступавшие «Школе доктора Уортла» и тоже написанные недели за три, с яростной сосредоточенностью и концентрацией небывалой силы. Том вкладывал больше смысла, чем, вероятно, сам Троллоп, в сцены, где действовали английский священник и «сочинитель», а также американка (по закону — не совсем его жена). В короткие мрачные зимние дни время для Тома тянулось медленно. Университетский семестр подходил к концу. Особого желания писать не ощущалось. Развеяться лучше всего помогал Троллоп, и Том выстроил на полке «Макдермотов из Балликлорана», «Аяльского ангела», «Леди Анну» и «Линду Трессел», намереваясь взяться за них, разделавшись с доктором Уортлом и двоеженцами.

На небольшом фургончике, подъехавшем к дому за мебелью для Бет, сбоку значилось: «ГОЛОДАЮЩИЕ СТУДЕНТЫ», хотя двое перевозчиков явно не были ни студентами, ни голодающими. Они почти ничего не взяли. Как-то сразу бросалось в глаза отсутствие хомячков, переехавших в Беллтаун. Домашние палочники и золотая рыбка Орландо остались на Квин-Энн. Куда бы Том ни глянул, всюду стояли и лежали вещи, принадлежавшие скорее Бет, нежели ему, отчего усиливалась подсознательная уверенность: жена ушла не насовсем, а просто поехала в гости или решила отдохнуть от всего, временно перебазировавшись в беллтаунскую квартиру, похожую на гостиничный номер.

В то же время, забирая Финна из детского сада или наполняя продуктами тележку в супермаркете «У Кена», Том чувствовал — он стал заметнее. Судя по взглядам всех этих мам, было ясно: они знают. Хотя что именно знают или думают, что знают, — на сей счет Том предпочитал не задумываться. Увидев мать Эми вдалеке, между продуктовыми рядами, он втянул голову в плечи и сделал вид, будто разбирает мелкие буковки на упаковках лапши с куриным вкусом.

Том укрылся в доме вместе с книгами. В первый одинокий вечер ему пришло в голову: можно ведь кому-нибудь позвонить и вместе сходить поужинать или выпить. Однако, пролистав записную книжку с адресами, он обнаружил: звонить в принципе некому. У них с Бет имелось два списка — его коллеги ее — для маленьких домашних вечеринок. Люди, регулярно приглашавшиеся на суаре Бет и Тома, считались, удобства ради, их «друзьями»; на самом деле они оставались не более чем просто сослуживцами, или же родителями чад одного возраста с Финном, или соседями, общность которых вряд ли распространяется дальше одинаковых почтовых индексов.

Наиболее близко Том сошелся здесь с одним англичанином, Яном Тэтчеллом. Любитель выпить, лет шестидесяти, тощий, в неизменной хлопчатобумажной рубашке, Ян был марксист и последователь Е.П. Томпсона и Эрика Хобсбаума [77]; с начала семидесятых сотрудничал на кафедре истории в Вашингтонском университете, однако безмятежное отсутствие честолюбивых устремлений и провал попытки закончить великую книгу о чартизме не пустили его дальше звания адъюнкт-профессора [78]. Тома забавляли перепалки Яна с женой Сарой, продолжавшиеся обычно далеко за полночь у них на кухне, выдержанной в фермерском стиле и заставленной трехлитровыми бутылями самодельной выпивки. Бет, впрочем, заклеймила Тэтчеллов «неразлучными старыми перечницами», хотя далеко не сразу.