Истории обыкновенного безумия

я поднял голову, на миг оторвавшись от сокровища у нее между ног: Дэн сидел напротив нас и сиял.

— Дэн, мальчик мой, — сказал я, — по-моему, тебе пора.

Дэн, мальчик мой, явно нехотя удалился — увиденное должно было впоследствии помочь ему в тонкой ручной работе, но так или иначе, уйти ему было нелегко, впрочем, и для меня это было бы затруднительно, и весьма.

я сел прямо и выпил еще. она ждала, я пил не торопясь.

— Чарльз! — сказала она.

— слушаю, — сказал я. — мне нравится моя выпивка, но не волнуйся, я и до тебя доберусь.

Вера сидела в платье, задранном до самой жопы, и ждала.

— я слишком толстая, — сказала она. — нет, правда, тебе так не кажется?

— да нет же, ты само совершенство! я мог бы тебя три часа насиловать, маслянистая ты моя! так бы и растаял в тебе навеки!

я допил виски, налил еще.

— Чарльз! — сказала она.

— Вера! — сказал я.

— что? — спросила она.

— я самый великий поэт на свете, — сообщил я ей.

— из живущих или умерших?

— из мертвых, — сказал я, поднял руку и ухватился за грудь. — Вера, мне хочется запихнуть тебе в жопу живую треску!

— зачем?

— откуда я знаю, черт подери!

она расправила платье, я прикончил стакан виски.

— ты ведь ссышь из своей мохнатки, верно?

— кажется, да.

— в том-то вся и беда с вами, с бабами.

— Чарльз, боюсь, что мне придется попросить тебя уйти, мне завтра с утра на работу.

— с утра. пора, пора не пора — прочь со двора.

— Чарльз, — сказала она, — прошу тебя, уходи.

— не волнуйся, пожалуйста, я тебя обязательно выебу! просто мне хочется еще немного выпить. я из тех, кто любит свою выпивку.

я увидел, как она встает, и, позабыв об этом, налил себе еще виски, когда я поднял голову, рядом с Верой появилась еще одна женщина, с виду она тоже была ничего.

— сэр, — сказала вторая женщина, — я подруга Веры, вы ее напугали, а ей завтра рано вставать, я вынуждена просить вас уйти!

— СЛУШАЙТЕ, ВЫ, ПИЗДЕНКИ ВШИВЫЕ, Я ВАС ОБЕИХ ВЫЕБУ, ОБЕЩАЮ! ДАЙТЕ МНЕ ТОЛЬКО НЕМНОГО ВЫПИТЬ, БОЛЬШЕ Я НИ О ЧЕМ НЕ ПРОШУ! ВАС ЖДУТ ДОБРЫХ ВОСЕМЬ ДЮЙМОВ!

я сидел, неудержимо приближаясь к донышку бутылки, когда вошли два полицейских, сидел я на кушетке, в трусах, без башмаков и носков, мне там понравилось, очень уютная квартирка.

— господа, — спросил я, — вы из Комитета по Нобелевским премиям? или Пулитцеровским?

— надевай брюки и башмаки, — сказал один из них. — БЫСТРЕЕ!

— господа, вы отдаете себе отчет в том, что обращаетесь к Чарльзу Буковски? — спросил я.

— документы ты нам предъявишь в участке, а теперь надевай брюки и башмаки.

они заломили мне руки за спину и надели наручники, как всегда, грубо, в вены впились маленькие зазубринки на браслетах, потом они быстренько вытолкали меня наружу, вниз по наклонной подъездной дорожке, подталкивая меня чуть быстрее, чем передвигались ноги, у меня было такое чувство, будто за мной наблюдает весь мир, и еще, как ни странно, мне было стыдно за что-то. я ощущал себя последним дерьмом — виноватым, неполноценным, как обоссанный муравей, как стреляная пулеметная гильза.

— ты что, великий любовник? — спросил меня один из них.

в этой реплике я неожиданно уловил одобрение и сочувствие.

— там уютная квартира, — сказал я. — эх, жаль, вы не видели трусиков!

— заткнись! — сказал второй.

не особенно церемонясь, они швырнули меня на заднее сиденье, я улегся поудобнее и стал слушать их превосходное, утешительное, благочестивое радио, в такие моменты у меня всегда возникала мысль о том, что копы лучше меня, и в ней была доля истины…

в участке — обычное фотографирование, конфискация содержимого карманов, все непрерывно менялось, модернизировалось, потом парень в штатском, после того как с трудом сняли отпечатки пальцев, как всегда, основательно повозившись с большим пальцем моей левой руки: «РАССЛАБЬСЯ! НУ ЖЕ, РАССЛАБЬСЯ!» — вечный комплекс вины при катании пальчиков, но в тюрьме разве можно РАССЛАБИТЬСЯ?

парень в штатском, задававший разнообразные вопросы для линованной зеленой бумаги, он все время улыбался.

— все мужчины — свиньи, — негромко сказал он. — ты мне нравишься, позвони мне, когда выйдешь. — он дал мне листок бумаги. — свиньи, — сказал он, — вот они кто. будь осторожен.

— я позвоню, — соврал я, решив, что это может помочь, когда попадаешь в каталажку, любой сочувственный голос кажется чудом.

— вы имеете право на один телефонный звонок, — сказал охранник. — звоните сейчас.

меня вывели из камеры для алкашей, где спали на досках и, похоже, прекрасно себя чувствовали: стреляли сигареты, храпели, смеялись, обоссывались. мексиканцы вели себя непринужденно, как в собственной спальне, я им даже позавидовал.

я вышел и начал листать телефонную книгу, именно тогда я и понял, что у меня нет друзей, я продолжал переворачивать страницы.

— послушайте, — сказал я охраннику, — пожалуй, не буду я вас задерживать, вы и так здесь уже пятнадцать минут.

в спешке я решил позвонить наугад и набрал номер, добился я лишь того, что меня начала поливать дерьмом чья-то мамаша, которая подошла к телефону, — по ее словам, он (ее сын) однажды угодил из-за меня в тюрьму, поскольку мы были пьяны и я решил смеху ради поспать на ступеньках какого-то морга на главном проспекте Инглвуда, штат Калифорния, у старой суки попросту не было чувства юмора, охранник опять отвел меня в камеру.

тут-то я и заметил, что я единственный в тюрьме человек без носков, в камере сидело человек сто пятьдесят, и сто сорок девять из них были в носках, многие угодили туда прямиком из товарных вагонов, носков не было только у меня, можно оказаться на самом дне, после чего наверняка отыщется новое дно. вот чертовщина!

при виде каждого нового охранника я неизменно спрашивал, имею ли я право на свой единственный телефонный звонок, не знаю, скольких людей я обзвонил, наконец я потерял всякую надежду и решил гнить там до скончания века, потом дверь камеры отворилась, и я услышал свою фамилию.

— за вас внесли залог, — сказал охранник.

— боже милостивый, — сказал я.

на протяжении всей процедуры оформления залоговых бумаг, которая занимает около часа, я пытался догадаться, кто мой ангел-спаситель, о ком только я не подумал! я перебирал в уме тех из своих знакомых, кто мог бы оказаться мне другом, когда я вышел, выяснилось, что это один малый с женой, которые, как я полагал, меня ненавидят, они ждали на тротуаре.

они отвезли меня домой, где я вернул им сумму залога, я проводил их до машины и, как только вернулся в дом, услышал телефонный звонок, в трубке раздался женский голос, звучал он неплохо.

— Бук?

— да, крошка, ты кто? я только что вышел из тюрьмы.

разговор оказался междугородный, звонила одна пизда из Сакраменто, но я не мог дотянуться до нее своим хуем, к тому же я все еще был без носков.

— иногда я читаю и перечитываю книжки твоих стихов, Бук, они совсем не стареют. Бук, я все время о тебе думаю.

— спасибо, Энн, хорошо, что позвонила, ты славная малышка, но сейчас я должен пойти и раздобыть чего-нибудь выпить.

— я люблю тебя, Бук.

— и я тебя, Энн…

я вышел и купил шестерку больших банок пива и пинту шотландского виски, когда я наливал первую дозу виски, телефон опять зазвонил, я залпом осушил полстакана, после чего снял трубку.

— Бук?

— ага. Бук. я только что вышел из тюрьмы. Бук.

— да, я знаю, это Вера.

— ах ты пизда паршивая! ты вызвала копов!

— ты был ужасен, ужасен! они спросили, не хочу ли я выдвинуть против тебя обвинение в изнасиловании, я сказала, что не хочу.

на двери у нее была цепочка, но я видел, что творится внутри, во мне бурлила пинта виски заодно с шестеркой больших, на ней был халат, халат был распахнут, и я разглядел одну весьма похотливую грудь, горящую желанием оказаться возле моего рта.

— Вера, крошка, — сказал я, — думаю, мы могли бы стать хорошими друзьями, очень хорошими, я прощаю тебя за то, что ты позвонила копам, впусти меня.