Божий Дом

Он достал контейнер для препаратов в котором лежал здоровый кусок брокколи.

— Брокколи! — закричал Синяк, что было одним из его нечастых правильных ответов.

— И ничего более, — сказал Чак. — Говард, Бешеный Пес, Поцель — никто из этих уродов не удосужился заглянуть в рот старушке!

— Леди Брокколи! Ты ее спас!

— Без дураков. Пойдем посмотрим на нее.

Леди Брокколи была огромна, гомерообразна и неприятно пахла. Не считая периодического дрожания, она была неподвижна, все еще не очень хорошо дышала и, казалось, что поживает она так себе. [101]

— Выглядит неплохо, а, — сказал Чак.

— Настоящее спасение, — сказал Рант.

— Что ты для нее делаешь? — спросила Джо.

— Что делаю? Ну я посадил ее на диету с низким содержанием брокколи. А что еще надо?

С этого момента на Чака стали смотреть не как на тупого негра, принятого по квоте, но как на разумного терна. Когда мы с ним и с Рантом набрались опыта, мы осознали важную вещь: в связи с тем, что никто не захочет делать то, что делают интерны, мы стали незаменимыми. [102]Дом нуждался в нас для лечения гомеров и умирающих молодых.

По-хорошему, Дому нужно было оставить в покое гомеров и как-то выносить беспомощность лечения молодых. Осень расцветала, становилось явным, что оба, Никсон и Агню, будут принесены в жертву, а мы делали все, чтобы скрыть бездействие от хищника, Джо. Обходы превратились в представление, когда мы пытались вспомнить результаты фальсифицированных нами тестов, которые привели к лечению несуществующих осложнений и к воображаемым результатам этого лечения.

А в это время мы работали над размещением гомера. Это было чудовищное напряжение и иногда мы прокалывались. Однажды Джо ругалась на меня за то, что я не проверил температуру Анны О. в четыре утра, в процессе диагностирования воображаемой лихорадки, я создал ЗАКОН БОЖЬЕГО ДОМА НОМЕР ДЕСЯТЬ: «НЕ ПРОВЕРЯЙ ТЕМПЕРАТУРУ И НЕ НАЙДЕШЬ ЕЕ ПОВЫШЕНИЯ», и я начал записывать прочие вещи, которые я мог не делать, чтобы не найти что-то, что потом не надо будет лечить, вроде температуры и лихорадки, ЭКГ и аритмии, рентгена легких и пневмонии, а Чак с Рантом прикрывали меня от Джо.

Чтобы снять напряжение, мы с Чаком стали проводить все больше и больше времени, попивая имбирное пиво и ничего не делая. Рант слегка успокоился, но не настолько, чтобы присоединиться к нам. Таул, его студент, успокоился как раз настолько, и, наполнив контейнер напитком, что-то прорычал и сел с нами.

— Таул, что там с Энид? Она все еще не получила клизму для кишечного пробега, — сказал Рант.

— Рррррмммммм ррррмммммм, я знаю. И что?

— И что же мне делать? Я должен как-то ее очистить, но чтобы я ей не давал, даже голодая, она набирает вес и не ходила по большому уже недели три. Ее дочь сообщила, что у нее не было спонтанной дефекации лет восемь. Потрясающе! Она превращает воду в говно.

— Рррррмммммм ррррмммммм, я знаю. Зачем ты назначил кишечный пробег?

— Потому что ее за этим сюда послали.

— Да, но все же, мы действительно это делаем или только делаем вид, что это делаем? С тех пор, как я доверил ее тебе, с ней проблем не оберешься.

Смущенный Рант признался, что Частник Энид, Поцель, требует кишечного пробега и Рант пытается это осуществить.

— Рррррмммммм ррррмммммм, тогда дай ей молоко и сахарный сироп. Через рот и через задницу, одновременно.

— Молоко и сахарный сироп?

— Именно. Молоко и сахарный сироп. Она взорвется.

Неизменно, во время нашего обхода с имбирным пивом, появлялся Рыба. Не глядя нам в глаза, он спрашивал: — Как дела? — и потом, не дождавшись ответа, говорил: — Вы же знаете, что это выглядит непрофессионально, не так ли?

— Ладно, ладно, — отвечал Чак, снимая ноги со стола на пол. Чтобы позлить Рыбу, я закуривал.

— Джо сказала, что ты опаздываешь!

— Да, — отвечал Чак. — Проблема в моей машине. Все время ломается и мне каждый раз приходится идти к механику.

— О, тогда понятно. У тебя хороший механик? Если хочешь, поговори с моим. Почини чертову штуку, чтобы она тебя больше не заботила. Да, и еще: ты ужасно безграмотно пишешь. Мы просмотрим несколько твоих анамнезов вместе, ладно?

— Ладно, ладно.

— Но, все-таки, я до сих пор не понимаю, — вмешался я. — Я пью, потому что писаю или писаю, потому что пью?

— Прекрати пить и посмотри, что получится.

— Я пробовал. Через какое-то время хочется пить.

— Возможно, у тебя болезнь Аддисона, [103]— сказал Рыбаи и его внимание сместилось на мою сигарету: — Не понимаю, как ты можешь продолжать курить, зная все, что ты знаешь о раке легких! Ты что, не затягиваешься?

Я действительно не затягивался и поэтому ответил:

— Затягиваюсь.

— И зачем ты это делаешь.

— Это приятно.

— Если все будут делать то, что им приятно, что будет со всеми нами?

— Будет приятно!

— Ты слишком расслаблен, — сказал Рыба. — Я не понимаю, как тебе удается все настолько хорошо выполнять и оставаться настолько расслабленным. Наслаждайтесь сигаретой, доктор Баш, это еще три минуты вашей жизни.

Тут появился Малыш Отто, пошел к доске, чтобы написать распоряжения, увидел свежую надпись СЛИ, выругался так, что на него обернулось все отделение и, не найдя губки, плюнул на доску и, ворча, стер надпись своим рукавом.

— Вот это я как раз ненавижу, — заявил я Рыбе. — Этот чертов СЛИ появляется по всему Дому возле моего имени. Твоя охрана ни черта не сделала. Ты можешь как-то с этим покончить?

— Я пытался, — ответил Рыба, — но ничего не вышло. Это все может быть просто глупой шуткой.

— Я слышал обратное. Я слышал, что приз за звание СЛИ — поездка в Атлантик-Сити на встречу Американской Медицинской Ассоциации в июне. С тобой и Легго.

— Не слышал об этом, — отрезал Рыба, начиная отчаливать.

— Черт! — воскликнул Чак. — Старик, посмотри на это!

Раба, Таул, Малыш Отто и я посмотрели. «Это» было каким-то образом вновь появившейся под моим именем, раскрашенной всеми цветами радуги надписью:

Позже на этой неделе Легго и Рыба созвали рабочий обед в Местной Забегаловке, чтобы объявить о еще одной награде, которую мы негласно прозвали ЧЕРНЫЙ ВОРОН. Так как это был первый раз с начала интернатуры, когда все терны собрались вместе, мы приветствовали друг друга с радостью и теплотой. Все уже было. Большинство уже выучили достаточно, чтобы меньше думать о спасении пациентов и больше о спасении самих себя. И, хотя некоторые из нас проповедовали нетрадиционные пути спасения себя, это было все еще в рамках и не было чем-то непозволительным или опасным.

Оглядываясь по сторонам, слыша шутки, смех, и болтовню, которые порой превращались в хохот, я понял, насколько мы выросли и теперь заботимся друг о друге. Мы выработали кодекс чести, помогали друг другу с работой, избегали подъебок, терпели заскоки и слушали жалобы друг друга. Наши жизни были искалечены, свернуты. Мы разделяли что-то большое, убийственное и великое. Я почти плакал, чувствуя все это. Мы становились врачами.

Глотай Мою Пыль Эдди, потрепанный работой в отделении смерти, БИТе, ужасно выглядящий, рассказывал о своем последнем дежурстве:

— Я принимал шестую остановку сердца и в это время позвонили из приемника. Хупер, это был ты? Мне сообщили, что у них мужик с остановкой и его отправят ко мне, если он выживет. Так вот, я встал на колени и взмолился: «Господи, пожалуйста, убей его». Я стоял на коленях, серьезно, на коленях.

— Он умер, — добавил Хупер. — Джо была резидентом и хотела продолжать закрытый массаж, но я сказал, что, по моим подсчетам, он мертв уже минут десять и ушел. [104]