Труды и дни мистера Норриса

— И сдается мне, по-своему он был прав? Я имею в виду: вы же на сей раз не собирались с ним делиться, не так ли?

— В общем и целом нет, не собирался. Он настолько безобразно вел себя во всей этой истории с ковром, что странно было бы ожидать от меня иной линии поведения. Вы помните про ковер?

— Еще бы я не помнил.

— Эпизод с ковром стал, так сказать, прямым объявлением войны между нами. Хотя я по-прежнему старался реагировать на все его претензии крайне вежливо.

— И как на это все отреагировал Куно?

— Он, естественно, был очень расстроен — и возмущен. И надо признать, проявил ко мне совершенно излишнюю суровость. Написал мне письмо, весьма пренеприятное письмо. Как джентльмен джентльмену, конечно; по-другому он просто не может. Но сухое. Очень сухое.

— А почему он вообще поверил Шмидту и принял его сторону против вас?

— Я нимало не сомневаюсь, что у Шмидта нашлись подходящие средства убеждения. В моей биографии, как вам, вне всякого сомнения, известно, есть такие эпизоды, которые легко можно отынтерпретировать самым превратным образом.

— И мне, насколько я понимаю, тоже мимоходом досталось?

— Увы. Самая большая мерзость во всей этой грязной истории как раз и заключается в том, что он и вас сумел запятнать той самой грязью, в которой я давно успел изваляться по уши.

— А что именно он сказал обо мне Куно?

— Кажется, он дал понять, что вы, если говорить в предельно общих словах, были соучастником в моих неблаговидных делишках.

— Вот это ничего себе!

— Вряд ли стоит особо оговаривать то обстоятельство, что он представил нас обоих самыми что ни на есть кроваво-красными большевиками.

— Боюсь, что он изрядно мне польстил.

— Ну — э — в общем, да, конечно. Можно и так на это посмотреть. К несчастью, революционный пыл — отнюдь не самая лучшая рекомендация в глазах барона. У него весьма старомодные представления о левых. Он до сих пор уверен, что у каждого из нас в кармане бомба.

— И все же, несмотря на это, он готов отужинать с нами в следующий четверг?

— Ну, теперь-то, к счастью, у нас с ним совсем другие отношения. С тех пор как я вернулся в Берлин, мы виделись уже не один раз. Потребовались, конечно, немалые дипломатические усилия; однако я думаю, что мне удалось более или менее убедить его в совершеннейшей абсурдности выдвинутых Шмидтом обвинений. По счастливому стечению обстоятельств я смог оказать барону небольшую конфиденциальную услугу. Прегниц — человек в высшей степени разумный и всегда открыт к диалогу.

Я улыбнулся:

— Мне кажется, вам пришлось изрядно для этого попотеть. Надеюсь, что оправдаю возложенные на меня ожидания.

— Одна из моих характернейших черт, Уильям, — вы, если вам угодно, можете называть это слабостью — заключается в том, что я терпеть не могу терять друзей, особенно в тех случаях, когда этого можно каким-то образом избежать.

— И вы проявляете заботу о том, чтобы и я, в свою очередь, тоже не лишился друга?

— Ну, в общем, да, короче говоря, если бы я счел, что послужил причиной, пусть даже косвенной, серьезного охлаждения отношений между Прегницем и вами, мне это было бы в высшей степени неприятно. И если с той или другой стороны еще существуют хоть какие-то сомнения или взаимные претензии, то я самым искренним образом надеюсь, что эта встреча решительно положит им конец.

— Коль скоро речь обо мне, беспокоиться вам не о чем.

— Как я рад от вас это слышать, дорогой мой мальчик. Страшно рад. Дуться глупо, ведь так? В этой жизни ложное чувство гордости — едва ли не основная причина наших самых болезненных потерь.

— В первую очередь финансовых.

— Н-да… и это, конечно, тоже. — Артур прихватил подбородок пальцами и на секунду задумался. — Хотя, в общем-то, я сейчас говорил о вещах скорее духовных, нежели о грубой материи.

Тон был — мягкий упрек.

— Да, кстати, — спросил я, — а что сейчас поделывает Шмидт?

— Дорогой мой Уильям, — Артура мои слова явно задели, — откуда же мне-то об этом знать?

— Я просто подумал — а вдруг он по-прежнему вас донимает?

— В первые несколько месяцев, пока я жил в Париже, он довольно часто слал мне письма, полные в высшей степени вздорных угроз, — и требовал денег. Я просто-напросто не обращал на них внимания. А с тех пор и вовсе ничего о нем не слышал.

— А у фройляйн Шрёдер он не появлялся?

— Слава богу, нет. До сей поры. Если он каким-то образом вызнает адрес, это будет просто кошмарный сон.

— А мне кажется, что рано или поздно он именно так и сделает.

— Что вы такое говорите, Уильям! Не говорите так, прошу вас… У меня и без того голова идет кругом. А это было бы последней каплей в горькой чаше моих страданий.

Вечером, в день назначенного дружеского ужина, Артур по дороге в ресторан устроил мне последний инструктаж:

— И вы, мой дорогой мальчик, конечно же, будете в достаточной степени осторожны, чтобы ненароком не упомянуть о Байере или о наших с вами общих политических убеждениях?

— Я еще не окончательно сошел с ума.

— Да-да, конечно, Уильям. Пожалуйста, не подумайте плохого, я никоим образом не хотел вас обидеть. Но порой даже самые предусмотрительные из нас выдают себя неосторожным словом… И еще одна маленькая деталь: может быть, на данной стадии процессуального действия было бы неблагоразумно обращаться к Прегницу по имени. Хотя бы для того, чтобы не показалось, что мы перед ним заискиваем. Такие вещи очень легко можно понять превратно.

— Я буду чопорен как церемониймейстер.

— Только не это, мальчик мой, я вас умоляю. Будьте естественны, очаровательны, чувствуйте себя как дома. Может быть, малую толику формальной вежливости — для начала. Пускай он сам ищет способов пойти нам навстречу. Чуть-чуть этакой дипломатической сдержанности, только и всего.

— Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, то окончательно вгоните меня в ступор и я буду не в состоянии даже рта раскрыть.

Когда мы пришли в ресторан, Куно уже сидел за заказанным Артуром столиком. Сигарета у него между пальцами успела догореть почти до самого фильтра; на лице — впитанное с молоком матери выражение: барин скучает. Увидев его, Артур буквально задохнулся от ужаса:

— Мой дорогой барон, умоляю вас, простите меня. Такая непростительная ошибка. Я что, сказал — в половине? Правда? И вы провели здесь уже четверть часа? Господи, стыд-то какой. Я даже не знаю, как мне просить у вас прощения. — Артурово угодничество, судя по всему, привело барона в не меньшее замешательство, чем меня самого. Он сделал едва уловимый, но откровенно неприязненный жест похожей на рыбий плавник рукой и что-то пробормотал в ответ, но я не расслышал. — …Этакая непростительная глупость с моей стороны. Я просто понять не могу, как оно так вышло…

Мы сели. Артур все что-то лепетал; его извинения более всего походили на тему с вариациями. Он проклинал свою память и вспоминал сходные случаи, когда она его точно так же подводила. («Как сейчас помню в высшей степени неприятное происшествие в Вашингтоне, когда я совершенно забыл о необходимости выполнить одну немаловажную с дипломатической точки зрения миссию в доме испанского посланника».) Он винил свои часы; в последнее время, по его словам, они стали спешить. («Обычно, примерно раз в год, я посылаю их к изготовителю, в Цюрих, чтобы их перебрали и наладили».) И он по меньшей мере пять раз уверил барона в том, что, в чем бы ни состояла допущенная оплошность, сам он не несет за нее ровным счетом никакой ответственности. Я готов был провалиться на месте. Артур явно нервничал и был не уверен в себе; вариации уже дошли до опасной грани и в любой момент могли разрешиться серией диссонансных аккордов. Еще ни разу на моей памяти он не был настолько многословен — и настолько утомителен. Куно укрылся за ледяным стеклышком монокля. Лицо у него было корректным — как ресторанное меню — и столь же маловразумительным.

К середине рыбной перемены блюд Артур наконец иссяк. Наступило молчание, пожалуй еще более тягостное, чем его болтовня. Мы сидели вокруг элегантного ресторанного столика, похожие на троих шахматистов, с головой ушедших в решение трудной позиционной задачи. Артур теребил пальцами подбородок и бросал в мою сторону быстрые отчаянные взгляды, взывая о помощи. Я был глух и нем. Я был злопамятен. Я вообще согласился прийти сюда сегодня только потому, что поверил: Артуру уже удалось более или менее наладить отношения с Куно и путь к всеобщему урегулированию открыт. Но — ничего подобного. Куно по-прежнему относился к Артуру весьма подозрительно, и вся эта суета, конечно же, никак не шла на пользу дела. Время от времени я чувствовал на себе его оценивающий взгляд и — ел себе спокойно, не поднимая головы и не глядя ни вправо, ни влево.