Пташка

Пташка не хочет, чтобы кто-нибудь видел его аппарат, поэтому мы относим его ночью туда, где у нас раньше была голубятня. Веревочная лестница все еще там, Пташкин старик ее не нашел. Так что все клево.

Наконец в пятницу вечером, после трех недель ожидания, ветер дует как надо. Мы уславливаемся встретиться на следующее утро у таблички с номером дома в семь утра. Когда я туда прихожу, Пташка меня уже ждет со своим дурацким велосипедом и прицепленной перед рулем платформой. Прежде мы тренировались: Пташка вставал на нее, и мы разъезжали так по всему кварталу. Это уже само по себе было для Пташки и меня неслабым трюком. Соседские пацаны, глядя на нас, уссывались со смеху. А нам на них наплевать: подумаешь, банда придурков. Дэну Маккласки, правда, я потом все равно настучал по кумполу. Ну да ирландцу это как слону дробина.

Когда мы подходим к свалке, Пташка надевает свои крылья и начинает бегать, слегка ими похлопывая. Потом разворачивается навстречу ветру, подпрыгивает, хлопает ими как сумасшедший. Мне начинает и вправду казаться, будто ему удается ненадолго взлетать. Он говорит, что может чувствовать такие моменты. Утверждает, что не ел ни обеда, ни завтрака. И сидел на диете целый месяц, чтобы похудеть. Так что теперь он худой как щепка. Он действительно верит, что оторвется от земли и улетит в небо. Я очень рад, что вокруг больше никого нет, а то нас бы точно посадили куда следует.

Пташка продумал все. У него даже есть специальная стойка, удерживающая велосипед в то время, когда он на него уже забрался, а я подаю ему крылья. Потом я берусь за велосипед сам и слежу, чтобы он стоял неподвижно, пока Пташка прилаживает крылья. Он похож на гигантский значок с капота «роллс-ройса», вот на что.

На краю склона он сделал специальную отметку. По замыслу в этом месте я должен ударить по тормозам, а он — полететь. Вместе со мной он проверяет все еще раз. Другой бы начал нервничать, ведь предстоит вот-вот сигануть с велосипеда в воздух на скорости миль тридцать пять в час и перелететь через речку шириной в полсотни футов со всем этим барахлом за спиной. Но только не Пташка. Все, что я могу заметить, — это нетерпение. Ему жутко хочется начать поскорей.

Я сажусь на велосипед и начинаю крутить педали как бешеный, стараясь не свернуть с дорожки. Тронувшись с места, я еду по прямой. У меня сильные ноги, и я жму изо всех сил. В таких случаях нельзя выкладываться наполовину. Пташка стоит передо мной в положении для низкого старта, крылья расправлены, он готов взлететь. К тому времени, когда мы достигаем отметки, мы несемся во весь опор — и я жму на тормоз.

Пташка подпрыгивает и устремляется вперед. Он хлопает крыльями, будто какая-нибудь заводная чайка. В течение нескольких секунд он летит, растопырив ноги, набирая высоту, словно гигантская птица с серебряными крыльями. Он действительно начинает подниматься, но теряет скорость и заваливается в штопор. Там, уже за холмом, он падает — ногами вперед, расправив крылья, которыми еще взмахивает, но как-то кособоко. Они рассчитаны на то, чтобы махать ими вверх-вниз, когда Пташка находится в горизонтальном положении. Но какое там горизонтальное! Он падает в речку, не переставая без толку молотить воздух крыльями.

Я бегу к нему. Съезжаю на заднице вниз по куче горелого мусора, зола набивается мне в туфли и в другие места, она везде. При этом от меня здорово достается какой-то зазевавшейся крысе. Когда я подбегаю к берегу, Пташка стоит посреди речки и снимает крылья.

— Ты как, Птаха?

— Нормально.

— Примерно так же ты говорил, когда свалился с того газгольдера. Ты уверен, что не ошибаешься?

— Ну да, уверен. Когда весишь всего девяносто три фунта, падаешь не слишком-то быстро, особенно если начинаешь парусить, как я. Так что я падал совсем медленно.

Пташка просто не отдает себе отчета в том, что случилось. Он вылезает на берег, выправляет на крыльях погнувшиеся закрылки и хочет все начать снова. Я говорю ему, что он разобьется и что я не хочу в этом участвовать.

Мы карабкаемся по склону горы жженого мусора, еще больше золы набивается в наши старые башмаки, волочем за собой крылья. Когда мы забираемся наверх, Пташка пытается мне доказать, рисуя прутиком на золе посреди своей взлетной полосы какие-то чертежи, что при его небольшом весе и ускорении тридцать два фута в секунду за секунду скорость его падения перестанет возрастать после первых футов двадцати. Он рассказывает мне, что уже научился прыгать с высоты двадцать футов — поджимая ноги и переворачиваясь в воздухе. Он просто сбился с дыхания, вот и все. Ему удалось себя убедить, что он может спрыгнуть с любой высоты и не разбиться. Вот это уже действительно дурдом.

Он говорит мне, что нужно внимательнее просматривать в кино ролики с новостями, где люди падают с высоты или прыгают на растянутый пожарниками брезент. Сперва они разгоняются довольно быстро, но вскоре достигают определенной скорости и падают уже без ускорения. Говорит, можно выбросить кошку из окна трех- или четырехэтажного дома, и она преспокойно приземлится на лапы и ей ничего не будет, а ведь это все равно что двадцати- или тридцатиэтажный дом для человека. Так что, по его словам, все зависит от веса, размеров поверхности и плотности. А еще, и это самое важное, от уверенности, что ты сможешь это сделать. Я спрашиваю у него, почему же тогда, упав на землю с высоты, умирают, — люди, конечно. Он говорит, что можно упасть с обочины тротуара и разбиться насмерть о мостовую, если не умеешь нормально ходить.

Разглагольствуя в этом духе, мы заводим велосипед с привязанными к нему крыльями обратно к Пташке на задний двор и оставляем их в гараже. Задерживаемся ненадолго, чтобы посмотреть, не появились ли там бейсбольные мячи, но ничего не находим. Нет, все-таки она их, наверное, продает. Пташка показывает, где прячет костюм голубя. Я спрашиваю, не начнет ли он его носить, когда научится летать, подобно Кларку Кенту, который всегда залезает для своих полетов в костюм Супермена.

Теперь Пташка уже не пристает ко мне с ножом к горлу, чтобы мы прямо немедленно попытались организовать еще один полет. Он решает, что ему нужно еще поработать над крыльями и накачать руки. И, прежде чем снова пытаться взлететь, он хочет попрактиковаться в парении. Говорит, что, взмахивая крыльями, нужно выгибать спину. Он слишком много провел времени на козлах, отрабатывая технику полета, и забыл, что в воздухе тело должно быть напряжено, его нужно выпрямить и ни в коем случае не расслаблять. Я снова пробую его отговорить от всей этой дурацкой затеи, но он и слушать меня не хочет. Задумал еще поставить у себя под животом какую-то скобу, на которую будет опираться в полете.

И он так говорит о тех трех-четырех секундах, в течение которых, казалось, полетел, что можно подумать, будто он весь шар земной обогнул разок-другой.

Когда мы подходим к дому, он показывает мне, как может спрыгнуть с крыши заднего крыльца и при этом не расшибиться. Ни за что не поверил бы, если бы сам не увидел. Он бросается вниз, вытягивается, как делают спортсмены при прыжках в воду с трамплина, а затем на полпути группируется, подтягивает колени к груди перед самым ударом о землю, а потом распрямляется, что есть сил откидываясь. Он говорит, что чем успешнее удается создать таким образом горизонтальную составляющую движения, тем с большей легкостью она может поглотить вертикальную силу.

Он тащит меня наверх, к себе в комнату, чтобы я мог своими глазами увидеть все чертежи и расчеты. Он несет что-то несусветное, пытается втолковать мне о векторах и точках приложения силы. Я едва верю своим глазам: неужели это тот самый Пташка, который сидит рядом со мной на алгебре и с большим трудом вытягивает на «удовлетворительно».

Какое-то время мы проводим в его комнате, и он чуть ли не силком заставляет меня рассматривать своих канареек в бинокль. Представляете, ему удалось построить у себя под кроватью потрясающий, хотя и небольшой, вольер. Я просто диву даюсь, как, черт возьми, ему удалось уломать свою старуху. С меня бы мать шкуру спустила, исполосовала задницу так, что я сидеть бы не смог. Пташка хочет, чтобы я увидел, как птицы взлетают и приземляются. Он убежден, что они оказываются в воздухе еще до того, как вступают в дело их крылья. Этого я никак не могу разглядеть. Правда, у Птахи наметанный глаз, и ему действительно довелось много наблюдать за птицами. Но я никак не возьму в толк, о чем он говорит.